Джулиану пришлось остановиться в этом месте. Давление за его глазами звенело от интенсивности. Он хотел опустить голову на стол и заплакать недостойными мужчины слезами — за испуганного мальчика, которым он был, в ужасе в свои двенадцать лет, глядящего на своих младших братьев и сестер и думающего: «Они теперь мои».
Для них их вера в него, их ожидание его любви было безусловным. Ему не нужно было говорить, что они его любят, потому что он это знал. Именно так Тай думал о нем, и, вероятно, думал, что это очевидно. Но он никогда не догадывался.
Он заставил себя оставаться в молчании, чтобы его лицо ничего не выражало. Он положил письмо на стол, чтобы дрожь в его руках была менее заметна. Осталось только немного текста.
Не думай, что я прошу тебя сделать нам одолжение и ничего взамен. Джулиан может помочь тебе. Он может помочь кому угодно. Ты не можешь хотеть бегать и скрываться. Я знаю, что с тобой случилось, что сделали Конклав и Совет. Теперь все по-другому. Позволь нам объяснить. Показать тебе, что тебе не нужно быть сосланной или одинокой. Ты не должна отдавать нам Книгу. Мы просто хотим помочь.
Мы в Лондонском Институте. Когда бы ты ни захотела прийти, мы будем рады.
С уважением,
Тибериус Нерон Блэкторн.
— Откуда он узнал, что со мной случилось? — Аннабель не сердилась, только любопытство звучало в ее голосе. — Что Инквизитор и другие сделали со мной?
Джулиан поднялся на ноги и прошел через комнату, где кристалл алетейи был помещен в книжный шкаф. Он взял его и отдал ей.
— Тай нашел это в поместье Блэкторнов, — сказал он. — Это чьи-то воспоминания о твоих… допросах… в зале Совета.
Аннабель подняла кристалл до уровня глаз. Джулиан никогда не видел, чтобы кто-то смотрел в кристалл алетейи. Ее глаза расширились, следя назад и вперед, когда она смотрела на сцену, движущуюся перед ней. Ее щеки покраснели, ее губы дрожали. Ее рука начала неудержимо подергиваться, и она отбросила кристалл. Он ударился о стол, вдавив дерево, но не сломавшись.
— О Боже, неужели не должно быть милосердия? — сказала она пустым голосом. — Никогда не будет ни милосердия, ни забвения?
— Нет, пока еще существует несправедливость. — Сердце Джулиана билось тяжело, но он знал, что не проявляет никаких внешних признаков волнения. — Это всегда будет больно, если они не компенсируют вам то, что они сделали.
Она подняла свои глаза на него.
— Что ты имеешь в виду?
— Пойдём со мной в Идрис, — попросил Джулиан. — Свидетельствуй перед Советом. И я позабочусь о том, чтобы ты получила справедливость.
Она побледнела и слегка покачнулась. Джулиан поднялся со стула. Он потянулся к ней и остановился; может быть, она не хотела бы, чтобы ее трогали.
И была часть его, которая не хотела прикасаться к ней. Он видел ее, когда она была скелетом, с хрупкой паутиной пожелтевшей кожи и сухожилий. Теперь она выглядела настоящей, твердой и живой, но он не мог избавиться от ощущения, что его рука пройдет сквозь ее кожу и ударит, разрушив кость под ней.
Он отодвинул свою руку назад.
— Ты не можешь предложить мне справедливость, — ответила она. — Ты не можешь предложить мне все, что я хочу.
Джулиан ощутил холод всем телом, но он не мог отрицать волнения, заискрившегося в его нервах. Внезапно он увидел план перед собой, его стратегию, и волнение от этого перевернуло даже холод от краев бритвы, по которым он шел.
— Я никогда не говорил никому, что ты была в Корнуолле, — произнес он. — Даже после церкви. Я сохранил твою тайну. Ты можешь доверять мне.
Она широко раскрыла глаза. Вот почему он это сделал, подумал Джулиан. Он держал эту информацию в себе как возможный рычаг, даже когда он не знал точно, что когда-нибудь он сможет ее использовать. Голос Эммы прошептал у него в голове.
«Джулиан, ты немного пугаешь меня».
— Я хотел показать тебе кое-что, — сказал Джулиан и вытащил из пиджака свернутую бумагу. Он передал ее через стол Аннабель.
Это был рисунок, который он нарисовал с Эммы, на Часовне Клифф, и море разбивалось под ее ногами. Он был доволен тем, как он передал задумчивый взгляд на ее лице, море, густое, как краска под ней, слабый отблеск серого золота солнца на ее волосах.
— Эмма Карстаирс. Мой парабатай, — произнес Джулиан.
Аннабель подняла на него серьезный взгляд.
— Малкольм говорил о ней. Он сказал, что она упряма. Он говорил обо всех вас. Малкольм боялся вас.
Джулиан был ошеломлен.