Комната была в основном без мебели, кроме стола и двух стульев. Был незажженный камин, над каминной полкой которого висела серия гобеленов, выставленных в зале снаружи. Он назывался «БИТВА В БУРРЕНЕ». Фигуры в красном столкнулись с фигурами в черном, Сумеречные Охотники и Очерненные — и над рукопашной был виден темноволосый лучник, стоящий на оконечном валуне, держащий нарисованный лук и стрелу. Для всех, кто его знал, это был Алек Лайтвуд.
Эмма размышляла над тем, какие мысли посещали Роберта Лайтвуда, когда он сидел каждый день в своем кабинете и смотрел на портрет своего сына, героя знаменитой битвы. Гордость, конечно же, но, должно быть, и какое-то удивление от того, что именно он создал этого человека — этих людей, если быть точнее, Изабель Лайтвуд была одной из героинь, которая стала настолько жестокой и удивительной.
Когда-нибудь Джулиан смог бы так гордиться, подумала она, за Ливви и Тая, Тавви и Дрю. Но у ее родителей никогда не будет возможности это почувствовать. И у нее никогда не будет возможности сделать их гордыми. Она почувствовала знакомую волну горечи и негодования, сжавшую ее сердце.
Роберт жестом показал, чтобы они сели.
— Я слышал, вы хотели поговорить со мной, — сказал он. — Надеюсь, это не что-то вроде отвлекающего момента.
— Отвлекающего момента от чего? — Спросила Эмма, усаживаясь на неудобный стул со спинкой в виде крыла.
— Из-за того, что вы знаете и во что вовлечены. — Он откинулся назад. — Итак, что это?
Сердце Эммы, казалось, перевернулось. Была ли это хорошая идея или ужасная? Казалось, все в ней было до сих пор защищено до этого момента от идеи о том, что она и Джулиан должны были бы раскрыть свои чувства перед Конклавом, где они смогут раздавить их.
Она наблюдала за Джулианом, который наклонился вперед и начал рассказывать. Он казался абсолютно спокойным, когда говорил о своей ранней дружбе с Эммой, об их привязанности друг к другу, о решении быть парабатаями, вызванном Темной войной и потерей их родителей. В его словах это звучало, как разумное решение — никто не виноват — кто мог обвинить их, любого из них? Темная война поразила их всех потерей. Никто не может быть виноват в том, что он не заметил деталей. Ошибся в своих чувствах.
Глаза Роберта Лайтвуда стали расширяться. Он молча слушал, когда Джулиан говорил о растущих чувствах его и Эммы друг к другу. Как они оба осознали то, что чувствовал каждый из них отдельно, борясь с этим в молчании, признались в своих чувствах и, наконец, решили обратиться за помощью Инквизитора и даже к исполнению Закона.
— Мы знаем, что нарушили Закон, — закончил Джулиан, — но это было не намеренно и вне нашего контроля.
Роберт Лайтвуд встал на ноги. Эмма могла видеть стеклянные башни через его окно, мерцающие, как горящие знамена. Она едва могла поверить, что именно в это утро они сражались с Всадниками во дворе Лондонского института. — Никто никогда раньше не просил меня об изгнании, — сказал он наконец.
— Но вы однажды были сосланы, — сказал Джулиан.
— Да, — подтвердил Роберт. — С моей женой, Маризой и Алеком, когда он был малышом. И по важным причинам. Изгнание — это одиночество. И для кого-то такого молодого, как Эмма… Он взглянул на них. — Кто-нибудь еще знает о вас?
— Нет. — Голос Джулиана был спокойным и твердым. Эмма знала, что он пытается защитить тех, кто догадывался или был в курсе, но ее все равно раздражало, как он мог казаться настолько искренним, когда обманывал.
— А вы уверены? Это не увлечение, или просто… чувства парабатаев могут быть очень сильными. — Роберт казался в замечательстве, когда обхватил себя руками за спину. — Здесь легко ошибиться, неверно понять.
— Мы, — начал Джулиан, — абсолютно уверены.
— Обычной мерой было бы разделение, а не изгнание. — Роберт перевел взгляд с одного из них на другого, как будто он все еще не мог поверить в то, что перед ним. — Но вы этого не хотите. Я уже это вижу. Вы бы не пришли ко мне, если бы думали, что я предложу вам стандартные меры — разделение, лишение Знаков.
— Мы не можем рисковать нарушением Закона и наказанием, которое оно влечет за собой. — Голос Джулиана все еще был спокоен, но Эмма видела, как побледнели костяшки его пальцев, сжимающие ручки стула. — Моя семья нуждается во мне. Мои братья и сестры еще молоды, и у них нет родителей. Я вырастил их, и я не могу их оставить. Об этом не может быть и речи. Но мы с Эммой знаем, что не можем доверять себе, просто чтобы держаться подальше друг от друга.
— Значит, вы хотите быть разделены Конклавом, — подвтожил Роберт. — Вы хотите изгнания, но вы не хотите ждать, чтобы вас поймали. Вы пришли ко мне, чтобы вы могли выбрать, кто из вас будет изгнан, как надолго, и какое наказание вынесет Конклав, направляемый мной.