Бакстер в ”Ивнинг Стандард” подвел следующий итог: “Лоренс Оливье растет у нас на глазах. Его ум придает блеск всему, чего он ни коснется. Ни в чем не повторяя себя, этот актер создает каждую роль с такой самобытностью и проникновением, что остается задуматься, есть ли предел его возможностям”.
В конце апреля 1946 года, едва завершив свой головокружительный сезон, труппа ”Олд Вика” отправилась в Нью-Йорк на полуторамесячные гастроли в театре "Сенчури”. Выздоровевшая Вивьен поехала вместе е мужем. Шумная реклама, предварявшая в 1940 году “Ромео и Джульетту” Оливье, и на этот раз предшествовала визиту английских актеров. Узнав, что им предстоит лицезреть великолепную ансамблевую игру, нью-йоркские зрители осаждали кассы. Критики проявили подобающую настороженность, предпочитая недооценку переоценке. Две части “Генриха IV” удостоились сдержанных похвал, но стоило Оливье показать своего Эдипа, как битва была выиграна и все запруды смыты потоком восхищенных эпитетов. Джон Мейсон Браун в исключительно тонкой статье о пяти ролях Оливье произнес, наконец, «это драгоценное, опасное, решающее слово — "великий"». “Этот Эдип, — писал он, — один из тех образов, в которых кровь смешана с электричеством. Он притягивает молнии с неба. Он так же ужасает, принижает и наводит на нас страх, как одно из грозных явлений природы. Даже в трепете он никогда не теряет величия”.
Незадолго до окончания коротких гастролей нью-йоркские театральные критики провозгласили Оливье лучшим актером Бродвея сезона 1945/46 годов — сезона, видевшего возвращение таких талантов, как Уолтер Хастон, Реймонд Мэсси, Морис Эванс, Ланты и Оскар Гомолка. Все шесть недель театр был наполнен до отказа, даже на утренних спектаклях в разгар летней жары.
В самом начале бродвейских гастролей Оливье, по свидетельству журнала “Нью-Йорк Таймс”, находился ”в расцвете сил — загорелый, отдохнувший, спокойный, готовый броситься в драку”. Полтора месяца спустя всего этого уже не было и в помине. Ему шел сороковой год. В дополнение к невероятному пятиборью, включавшему роли Хотспера, Шеллоу, Астрова, Эдипа и Пуффа, материальные соображения вызвали необходимость воскресной работы на радио. После двух лет почти непрерывных усилий начинало явственно сказываться огромное физическое и умственное напряжение. Нервы были взвинчены, ему постоянно снилось, что он падает вниз с огромной высоты, играя Пуффа, или попадает в авиационную катастрофу.
Супруги Оливье вылетели из Нью-Йорка в Лондон на трансатлантическом самолете компании “Пан-Америкен”. Едва они покинули аэропорт Ла Гардиа, загорелся внешний двигатель на правом борту. Пассажиры беспомощно смотрели в иллюминатор на охваченное пламенем крыло. Затем двигатель целиком отвалился у них на глазах. Самолет стремительно терял высоту, и пилот, капитан Сэмюэл Миллер, лихорадочно выискивал место для приземления. К счастью, через просвет в облаках удалось обнаружить маленькое летное поле в Уиллимэнтике (штат Коннектикут), однако летчик не смог выпустить шасси. Пришлось производить аварийную посадку. Только великолепная квалификация пилота спасла жизнь пятидесяти пассажирам: прокатившись с полмили на брюхе, самолет наконец застыл на месте. “Это было великолепной, почти нечеловеческой работой, — рассказывал впоследствии Оливье. — Настолько великолепной, что все пассажиры стоя аплодировали летчику”. Нельзя сказать, чтобы этот случай развеял предубеждение Оливье против авиации, зато мучивший его кошмар исчез.
Позволив себе продолжительный летний отдых в Нотли — с теннисом, садоводством и работами на своей маленькой ферме, — чета Оливье возвратилась на лондонскую сцену в сентябре 1946 года. Вивьен начала с того же, чем закончила, поскольку “На волоске” возобновили в “Пиккадилли-тиэтр”. Оливье, в старой упряжке с Бареллом и Ричардсоном, готовился к третьему сезону в “Олд Вике”, собираясь на этот раз не начинать с неброской роли, но сразу сделать мощную и честолюбивую заявку. Он ставил “Короля Лира” и играл в нем заглавную роль.
В театре Лир считается одним из самых трудных шекспировских персонажей: некоторые актеры утверждают, что его вообще невозможно сыграть. Подступив к этому Эвересту, Оливье, если верить одним критикам, “поднялся на самую вершину… достиг головокружительной высоты”, а если верить другим, “так и не смог его покорить”. Отзывы оказались столь противоречивыми отчасти потому, что у всех в памяти еще жили другие незаурядные трактовки роли. Всего два года назад Эгейт объявил, что за все время своей работы в “Санди Таймс” он не видел более выдающегося воплощения шекспировского характера, чем Лир Вулфита. Харкорт Уильямс, который ставил “Короля Лира” на сцене “Олд Вика” в 1931 году, признавая свою возможную пристрастность, все-таки утверждал, что из четырех виденных им Лиров — Бенсона, Гилгуда, Вулфита и Оливье — именно Гилгуд в его спектакле подошел “ближе всех к титаническому герою”. Некоторые рецензенты сочли Оливье недостаточно трогательным, в сценах краха и безумия, и роль в целом показалась им чуждой его дарованию. Биверли Бакстер писал: “Король Лир кладет его на обе лопатки, словно в схватке тяжеловесов. Храбрая попытка Оливье внести какие-то нюансы в величественную, но целиком покоящуюся на штампах роль окончилась явной неудачей”. Но были и такие, кто превозносил его игру до небес. По мнению Дж. К. Трюина, Оливье, не справившись только со сценой в шалаше, стал “лучшим из всех виденных нами Лиров”. Алан Дент восхищался “великим” Лиром, “огромной и ничем не омраченной победой. В этой сложнейшей из ролей есть все, чем она должна обладать в идеале”. "Безошибочно! На одном дыхании! — гремела “Таймс”. — Ни один актер не обладает той творческой силой, с которой Оливье покоряет каждую ступень на пути своего героя”.