Весной 1962 года он завершил работу в Париже и Дублине над фильмом, в котором играл школьного учителя, обвиненного ученицей в изнасиловании. Его партнершами были Симона Синьоре и еще никому не известная восемнадцатилетняя Сара Майлз; картина называлась “Время испытаний”. Время испытаний начиналось и для самого Оливье. Теперь, когда он стал бесспорным кандидатом в руководители Национального театра, первый Чичестерский фестиваль должен был показать, что он может плодотворно совмещать обязанности администратора, режиссера и актера, проявлять проницательность и выдумку в подборе репертуара, сформировать высокопрофессиональную труппу. В последнем он действительно преуспел. Кто еще мог привлечь в Чичестер стольких замечательных актеров — сэра Майкла Редгрейва, Сибил Торндайк, сэра Льюиса Кэссона, Атен Сейлер, Фэй Комптон, Джоан Гринвуд, Кэтлин Харрисон, Джона Невилла, Розмари Харрис, Николаса Ханнена, Андре Морелла, Тимоти Бейтсона? К тому же в каждом спектакле появлялась Джоан Плоурайт, несмотря на то, что ждала второго ребенка. В первом сезоне Оливье поставил три спектакля. В двух из них он играл сам и в итоге добился для театра прочного успеха. В сущности, он с честью выдержал экзамен по всем пунктам, кроме одного — выбора пьес.
Две из трех пьес чичестерского репертуара относились к эпохе короля Якова I и не без оснований долго пребывали в забвении. Первую, непристойный фарс Бомонта и Флетчера под названием “Игра случая”, критика встретила крайне пренебрежительно; но спектакль по крайней мере дал приличные сборы. Еще хуже дело обстояло со второй пьесой. Мрачная мелодрама Джона Форда “Разбитое сердце” совершенно провалилась; несмотря на участие Оливье, игравшего безумного ревнивца Бассания, она шла при полупустом зале.
Наиболее весомым и жестоким стал приговор Кеннета Тайнена, опубликованный в “Обсервер” в форме открытого письма. “Кто навел порчу на театр? — спрашивал он сэра Лоренса. — Чья вина — пьесы, театра или Ваша, художественного руководителя?” Главный аргумент критика сводился к тому, что для большого театра типа чичестерского выдвинутая в зал сцена просто не годилась. Он резко нападал на режиссерскую манеру Оливье, на его собственное исполнение и делал вывод, что ставить три спектакля сразу и играть в двух из них ведущие роли — непосильно для одного человека. В руководстве Национальным театром он советовал сэру Лоренсу вернуться к триумвирату — столь успешно работавшему в “Олд Вике” в 1944-1946 годах, — который теперь могли бы составить, к примеру, Оливье, Питер Брук и Энтони Куэйл.
По свидетельству журналистки Вирджинии Феруэзер, ставшей впоследствии пресс-секретарем Национального театра, Оливье десять минут неистовствовал, читая это письмо. Потом, обратившись к жене, он сказал: “Дорогая, с самой фальшивой рекламной улыбкой я должен сказать, что надо пригласить мистера Тайнена в Национальный. Древняя мудрость гласит: если не можешь победить врага, сделай его своим союзником; по крайней мере он не сможет больше писать рецензии о нашем театре”. Известно, что в каждой шутке есть доля истины: Тайнен в конце концов вошел в состав первой администрации Национального театра. Он сам выразился так: “Чтобы я не поливал их со стороны, они, видимо, решили взять меня к себе и дать возможность поливать остальных”.
Но это открытое письмо далеко не сразу привело к невероятному альянсу между актером и критиком. В действительности едкие выпады м-ра Тайнена появились в печати как раз в то время, когда они уже не имели существенного значения. Буквально на следующий день выяснилось, что он поторопился со своими выводами, так как фестиваль был спасен блистательной постановкой ”Дяди Вани”, бесспорный успех которой нейтрализовал мрачное впечатление от двух провалов. Этот спектакль делал полные сборы в течение всего сезона.
Оливье снова играл Астрова. Это был вечер звезд (восьмидесятилетняя Сибил Торндайк, удивительно бодрый для своих восьмидесяти семи Льюис Кэссон, мисс Комптон, мисс Гринвуд, мисс Плоурайт и другие), но ярче всех на сценическом небосводе сияли Оливье и Редгрейв — блистательные каждый по-своему. Созданный Редгрейвом трагикомический образ дяди Вани остался одним из лучших в его творчестве. Критики, за редким исключением, были в восторге. Некоторые сочли спектакль близким к совершенству. В свете предстоящего назначения Оливье директором Национального театра важнее всего было то, что постановку признали чудом актерской сыгранности, безупречно слаженного исполнения.