Было бы вполне понятно, отнесись Оливье к более удачливому коллеге недружелюбно. Однако на деле произошло обратное. Из этой первой встречи в “Кингсуэй-тиэтр” выросла прочная и глубокая дружба.
Премьера “Чудесной истории святого Бернара” состоялась в Лондоне 7 апреля 1926 года. Постановка и особенно игра актеров были оценены исключительно высоко, и только из-за всеобщей забастовки спектакль шел всего два месяца. Менестрель Оливье был персонажем слишком ничтожным, чтобы привлечь внимание критиков. В программе его имя вновь написали неправильно: “Олливье”. Впрочем, гораздо существеннее было то, что он работал достаточно хорошо, и Джексон решил оставить его в Бирмингеме. К этому Оливье и стремился, ибо, бесспорно, в Англии не было лучшей стартовой площадки для молодого актера, желавшего построить карьеру на прочном профессиональном фундаменте.
Первое задание Джексона оказалось далеко не из приятных: Оливье отправили в загадочное место, именуемое Клэктоном, где надо было заменить одного из исполнителей валлийской комедии, которую после бирмингемской премьеры повезли по провинции. Этот непритязательный фарс играл состав, поражающий сегодня своим великолепием: Седрик Хардвик, Ральф Ричардсон и Оливье, три будущих “сэра”. Хардвик, вступивший в труппу в 1922 году после семилетней военной службы во Франции, был признанной звездой бирмингемского театра. На Ричардсона, не проработавшего еще и года, уже смотрели как на многообещающий талант первой величины.
В Клэктоне Оливье впервые увидел обоих. С Ричардсоном у него сложились сначала странные отношения, не содержавшие и намека на ту будущую дружбу, которая связала двоих мужчин. Они не понравились друг другу с первого взгляда. Ричардсон показался Лоренсу неоправданно отстраненным и высокомерным; Ричардсон, будучи на четыре года старше, счел новичка невоспитанным и незрелым. Все это осложнялось фантазией Оливье, вообразившего себя влюбленным в прелестную жену Ричардсона, Мюриэл Хьюитт. Поэтому то, что пьеса провалилась, гастроли были прерваны и пути четы Ричардсон и Оливье разошлись, оказалось, пожалуй, кстати. К тому времени Оливье — юноша, нетерпеливо добивающийся признания и чересчур болезненно реагирующий на невнимание к своей особе, — еще не стал в театре своим. Следующие полгода он провел в гастролях, разъезжая по Англии с ”Женой фермера”.
По-видимому, Оливье успешно справился со своей первой серьезной нагрузкой — хорошо подходившей ему ролью молодого, пылко влюбленного фермера Ричарда Коукера, — так как, вернувшись в Бирмингем, получил приглашение остаться в труппе до конца, зимнего сезона на амплуа молодого героя. Он знал, что это блестящая возможность, открывающая путь на юг, ибо Джексон управлял теперь тремя лондонскими театрами. Однако даже теперь, великолепно понимая, как ему повезло, он не смог обуздать пристрастие к клоунаде, поставившее под угрозу все его будущее. В Бирмингеме он дебютировал в новой одноактной комедии И. Филпоттса “Предмет для разговора”, открывавшей вечер. Соорудив себе гитлеровскую прическу и усики, Оливье играл аристократа с моноклем в глазу, приглашенного в загородный особняк, куда вламывается грабитель. ”Вы кто?” — спрашивает этот последний. “Консерваторы”, — должен был надменно ответить Оливье. Однако это показалось ему недостаточно смешным, и на последнем спектакле он изменил реплику: “Мы франкмасоны, завсегдатаи пивных”. С его точки зрения, текст таким образом заметно выиграл, что подтверждала и реакция публики. Однако постановщик У. Дж. Фэй держался иного мнения. Речь шла о принципе и о дисциплине, и едва ли не впервые этот маленький мягкий ирландец был вне себя. Оливье признавал потом, что показал себя “безмозглым идиотом” и мог с легкостью очутиться на улице, не сжалься над ним сам Джексон.
Оливье повезло — на положении так называемого молодого героя он уже к двадцати годам переиграл множество самых разнообразных ролей. Среди них были шумный Тони Лампкин в “Ночи ошибок”, чеховский дядя Ваня, Джек Бартвик в “Серебряной коробке” и Пароль в шекспировской комедии “Конец — делу венец”, который в его трактовке оказался любезным и элегантным молодым человеком, а постановка в целом заслужила благосклонный отзыв Бернарда Шоу.
Говоря об Оливье тех давних бирмингемских дней, сэр Седрик Хардвик утверждал, что в этом шумном и недостаточно тонком исполнителе он “чувствовал будущего великого актера". Эйлин Белдон, многократно игравшая рядом с Оливье, тоже отмечала в нем отсутствие глубины. Полвека спустя она хорошо помнила диалог, которым они обменялись по окончании спектакля, когда его участники прощались друг с другом. «“Благодарю Вас за прекрасную игру, мисс Белдон, — церемонно произнес он. — Очень надеюсь, что мы еще поработаем вместе”. А я огрызнулась в ответ: “Очень надеюсь, что нет”».