25 июля 1930 года, незадолго до начала репетиций “Частной жизни”, Оливье сочетался браком с Джилл Эсмонд Мур. По всем внешним признакам он был исключительно удачливым молодым человеком. Шесть лет назад он жил в мрачной меблированной комнате, недоедал, сидел без работы и со страхом ждал, что будет дальше. Теперь, в двадцать три года, у него была красивая и знаменитая жена, общественное положение, масса интересных знакомств и в ближайшем будущем работа с самым высоким в его практике гонораром. Однако он не только не успокоился, но испытывал растущее недовольство тем, как складывалась его профессиональная жизнь. Деньги не могли легко примирить Оливье с пустячной ролью скучного, покинутого Виктора. К тому же он боялся за свой сценический ореол. Он жаждал, чтобы его воспринимали как сильного романтического героя, а не как докучливого самовлюбленного мужа.
“Частную жизнь” повезли на разминку в провинцию в августе, и, по словам Коуарда, актеры купались в роскоши. ”В былые времена гастроли проходили в каком-то другом мире. Пьесе словно на роду была написана удача; не испытывая никаких затруднений, мы делали полные сборы и наслаждались жизнью. Нам казалось, будто на нас снизошла благодать”.
Однако нельзя сказать, чтобы благодать осенила Оливье. Его беспокойство и уныние отразились в любопытном интервью, взятом журналисткой из манчестерской ”Ивнинг Кроникл”. Она написала:
«Сильнее всего меня поразил тот факт, что его, по-видимому, ничто не способно удивить. В целом мире нет сюрпризов для этого возмужалого юноши — ибо он еще только юноша. Он все знает и обо всем думал. Но, как ни грустно признаваться в этом, он глубочайший пессимист, доходящий до цинизма. “Счастливы могут быть лишь дураки”, — сказал он. Конечно, это вырвалось случайно, когда на секунду он перестал атаковать меня своими коварными вопросами.
"Вероятно, — продолжал Оливье, — это происходит потому, что они, по существу, не знают, чего хотят от жизни, и воспринимают любую маленькую радость как вершину счастья. Мне не удается идти этим путем. Я всегда анализирую происходящее так пристально, что мысль о конечном результате почти убивает непосредственное удовольствие. Я хочу управлять обстоятельствами, а не подчиняться им”.
Так рассуждает этот молодой человек, хотя причина столь мрачного взгляда на мир совершенно непонятна. Он уже сделал карьеру, которой его ровесники могут только позавидовать. Я сказала ему об этом, но он не желает слушать слова утешения: “Внешне все выглядит прекрасно, но за ничтожными исключениями я играл только нелюбимые роли. Они не всегда давались тяжело, но мне не нравились герои, которых я должен был изображать. Я ненавижу и мою теперешнюю роль”.
Он произнес это с особым ударением, неожиданно умолк и затем объяснил: “Я не хочу сказать, что не люблю играть Принна, но сам этот персонаж кажется мне отвратительным. Обычно зрители не делают разницы между актером и его ролью, но я надеюсь, что в Манчестере дело обстоит по-другому. Очень не хочется, чтобы здесь думали, будто я таков, каким предстаю на сцене”.
Несмотря на все, что Лоренс Оливье поведал мне о своих неудачах, я все же не могу увидеть в нем самого невезучего человека на театре… Недалеко то время, когда он найдет желанную роль и тогда действительно станет яркой звездой на театральном небосклоне».
Во всяком случае, благодаря “Частной жизни” театр повернулся к Оливье своей роскошной и чарующей стороной и впервые дал вкусить настоящий сенсационный успех. Вест-эндская премьера, совпадавшая с открытием нового ”Феникс-тиэтр", стала событием года, сверкающим великосветским приемом, где избранное общество в диадемах и смокингах платило сумасшедшие деньги за приправленные шампанским коктейли, которые пенилась от изысканности и остроумия элиты. Однако в море пылких рецензий Оливье и его партнерше Адриенне Аллен было отведено, как они и предвидели, самое скромное место. Коуард, обративший на это внимание, впоследствии писал: “Адриенна, сделавшая Сибил чуть утомительной, великолепно передавала ее индивидуальность — может быть, наделила ее индивидуальностью даже в большей мере, чем предполагала роль. Ларри вложил в своего Виктора столько решимости и личного обаяния, что сделал эту деревянную фигуру вполне правдоподобной. Я нередко чувствовал угрызения совести, наблюдая, с каким благородством они работают над явно второстепенными ролями”.