“Норвежские крысы” могут служить ранним примером того, как Оливье удавалось поразить зрителей в довольно спокойной роли, лишенной каких-либо внешних или голосовых эффектов. Особенно проникновенно он читал небольшое стихотворение, и, хотя скромная роль не могла привлечь к нему серьезного внимания критики, удивляет уже то, как живо помнят ее другие артисты. Гарольд Хобсон, старейший критик “Санди Таймс”, позднее называл ее в числе семи случаев в своей практике, когда единственного впечатления было достаточно, чтобы ощутить великого актера. “Это было как coup de foudre — удар грома”.
Когда спектаклю была обеспечена долгая сценическая жизнь, Оливье сняли в аренду дом, принадлежавший некогда художнику Уистлеру. Супруги мечтали об устроенной жизни в Лондоне, однако в тот самый момент, когда они собирались покинуть прежнюю квартиру, на Оливье посыпались новые предложения из Голливуда. От первого — годового контракта с “МГМ” на 40 тысяч долларов — он отказался незамедлительно. Однако второй крючок был с приманкой, на которую просто не мог не попасться молодой актер, обладавший и честолюбием, и здравым умом. Агент телеграфировал Оливье из Лос-Анджелеса, что через две недели он должен сниматься с Гретой Гарбо!
По-видимому, это был шанс из тех, что представляются раз в жизни. Сыграть главную мужскую роль рядом с Гарбо само по себе означало обрести мировую славу. Однако Оливье отвечал с присущей ему осторожностью. Ни на секунду не забывая об окольной и изменчивой тактике голливудских деятелей, он потребовал, чтобы ему были гарантированы возвращение домой первым классом и гонорар не менее полутора тысяч долларов в неделю с момента приезда. “МГМ” дала согласие. Более того, компания обещала, что, если по каким-то неведомым причинам картина с Гарбо не будет снята, он получит главную роль в другом, не менее заманчивом фильме. Но Оливье продолжал торговаться. Телеграммы летали туда и обратно. На любые его условия соглашались. Наконец все разумные аргументы против возвращения в Голливуд были исчерпаны.
Из-за затянувшихся переговоров и необходимости найти себе замену в “Норвежских крысах” Оливье смог отправиться в Лос-Анджелес только через месяц. Трудно поверить, что даже тогда он не имел представления о своей будущей роли. В конце концов он узнал от лондонского репортера, что ему предстоит сыграть испанского посланника при шведском дворе XVII века, в которого Гарбо — королева Кристина — влюбляется во время своего путешествия инкогнито в мужском костюме.
Оливье отплыл в Америку в середине июля вместе с Джилл Эсмонд, которую приглашали и в театр, и в кино. На этот раз его сопровождала невероятная реклама — репортажи на первых страницах, фотографии и интервью во всей национальной прессе. «Это настоящая роль, которую Ларри Оливье заслужил давным-давно, — писал кинообозреватель лондонской “Ивнинг Стандард”. — В каждый свой образ он привносил талант, личное обаяние и красивую внешность. Уже неоднократно упоминалось его экранное сходство с Рональдом Колменом».
Внезапный интерес к его особе нравился, но не обманывал Оливье. Тем не менее будущее казалось ему блестящим, особенно когда он нашел студию в непривычном состоянии готовности. Его костюм, скроенный по присланным меркам, был уже сшит; после двухнедельных репетиций должны были начаться съемки. Никто не скрывал, что в качестве претендентов на роль Дона Антонио рассматривались многие актеры, в том числе Рикардо Кортез, Фредерик Марч, Нильс Астер, Франчот Тоун. Отвергли всех. Оливье дали понять, что Гарбо сама одобрила его кандидатуру, увидев актера в роли молодого любовника в “Путешествии на запад”. Продюсером фильма был Уолтер Уэнджер, режиссером — Рубен Мамулян.
Однако одно обстоятельство показалось Оливье весьма странным: в первую очередь собирались снимать центральный эпизод всей картины, сцену в деревенской гостинице, где Дон Антонио, впервые встретив переодетую королеву, вызывает в ней ту пылкую страсть, которая затем заставит ее пожертвовать престолом во имя настоящей и единственной любви. Такой план был для Оливье исключительно неудобен. Он должен был сыграть очень эмоциональную любовную сцену с совершенно незнакомой актрисой, ибо за короткое время до начала репетиций он не смог установить с Гарбо никакого контакта. Все наперебой уверяли, что ее ледяной аристократический тон был только защитной оболочкой для невероятно робкой от природы кинозвезды. Учтя это, Оливье при первой же деловой встрече включил скромное английское обаяние и в беседах старался изо всех сил, чтобы она почувствовала себя свободно. Все было напрасно!