Нечто похожее ощущал и Джеймс Дейл: “Все, что Кэтрин Хепберн говорит о Джеде Харрисе, совершенно верно. Не думаю только, чтобы сам он кого-нибудь ненавидел. Он просто был от себя без ума. Он считал себя замечательным человеком, а мы все без исключения не любили его. На Оливье он действовал самым угнетающим образом. Впрочем, Харрис на любого действовал точно так же… Мы репетировали с ним ежедневно в течение месяца, и для нас обоих этот период остался одним из самых тяжелых”.
Впрочем, при всех грубостях, придирках и тирании Харриса нельзя было отказать ему в великолепных результатах. Оливье до сих пор не получал лучших рецензий, чем в роли истерзанного Джулиана Дульчимера. Брукс Аткинсон в “Нью-Йорк Таймс” дал спектаклю редкостную оценку: “Игра исполнителей центральных ролей — Джеймса Дейла и Лоренса Оливье — подобна вспышкам молний… В Джулиане Оливье дает необыкновенный анализ распада личности. Актер, способный провести своего героя от неприметного начала до заключительного поражения, осмыслив все нюансы этого пути, являет нам игру высочайшего класса”.
Флоренс Ф. Пэрри писала в “Питтсбург Пресс”: “Не помню случая, чтобы меня так поразило погружение молодого актера в роль. Джулиан не просто кажется достоверным — мы чувствуем, что он срастается с нами навсегда. Создается впечатление, будто он выходит на сцену не из-за кулис, но из соседней комнаты, где живет этой жизнью так же полно, как и на глазах у публики. В страшном эпизоде, где он становится жертвой извращенного влечения своего благодетеля, Оливье уже не играет, но показывает такой внутренний надрыв, смотреть на который слишком больно; зрители отводят взгляд в сторону, не в силах вынести зрелище его позора”.
Джеймс Дейл, однако, не принял работу Оливье безоговорочно: «Он все время говорил с закрытым ртом и очень суетился на сцене. Неугомонный и подвижный, он затруднял работу для всех остальных, поскольку нельзя было знать наперед, что он собирается предпринять. Меня это тоже выводило из равновесия, но я симпатизировал ему настолько, что решил смириться. У нас была долгая совместная сцена, кульминация целого акта — ужин для двоих. Для меня это стало тяжелым испытанием, так как он не повторял одного и того же дважды. Вечер за вечером я ждал, что же он будет делать, — в конце концов мне стало казаться, что он и сам заранее этого не знал. Но зрителям это безумно нравилось. Они приняли это совершенно.
Ларри, безусловно, человек действия. Стоит чему-то прийти ему в голову, как, не помедлив и не подумав, он стремглав бросается это осуществлять. Таков его темперамент. Герой же “Дерева на Грин Бэй” был слабовольным, плаксивым, вялым, женоподобным типом — то есть человеком, максимально далеким от самого Оливье. Мне казалось, он не любил эту свою роль».
По правде говоря, Оливье ее не выносил. Добившись оглушительного успеха, он считал дни, отделявшие их с Джилл от возвращения домой. Освободившись в марте 1934 года, Оливье к этому времени получил от Ноэля Коуарда приглашение в его новую лондонскую постановку — “Биографию” С. Н. Бермана. Подобное возвращение на вест-эндскую сцену после годичного отсутствия казалось беспроигрышным. На Бродвее пьеса давно уже шла с огромным успехом.
Для Коуарда, впервые испытавшего себя в роли продюсера, спектакль кончился провалом. Однако Оливье вполне удачно сыграл нетерпимого и хамоватого американского издателя, убедившего знаменитую художницу написать в автобиографии “всю правду до конца”. “Оливье, — писал в “Обсервер” Айвор Браун,— делает все возможное, чтобы поддержать наш интерес к этому хаму; он проникает в самую сердцевину грубости, и не его вина, если при ближайшем рассмотрении нам надоедает этот тип и его резкие самодовольные нападки на целый свет”.
Вновь попав в Лондоне в круговорот пьес, не задерживающихся подолгу на сцене, Оливье сделал следующую остановку в “Королеве Шотландской” Г. Дэвиота, написанной специально для Гвен Фрэнгсон-Дэвис. Ральф Ричардсон, репетировавший Босуэлла, чувствовал себя крайне неуютно в псевдоромантической роли и страстных любовных сценах и за восемь дней до премьеры попросил освободить его от спектакля. Отважно предложив свою помощь, Оливье справился с ролью просто отлично, если учесть отсутствие времени на сколько-нибудь глубокое освоение характера. Он играл в лихой манере, “напоминающей о Голливуде больше, чем о Святом Распятии”, но в целом получил одобрительные рецензии. Эгейт в ”Санди Таймс” назвал Босуэлла великолепно задуманным и вылепленным образом, чьим единственным недостатком является излишняя беспечность, особенно в разговорной манере — так разговаривают в теннисном клубе: ”Вы будете подавать первым, или начинать мне?”