Выбором пьес Оливье был тоже недоволен. Он с удовольствием взял маленькую роль Пуговичника в ударной постановке Ричардсона — “Пере Гюнте”. Но ему активно не нравился образ самодовольного Сергея Саранова в “Оружии и человеке” Шоу, а больше всего беспокоило выступление в специально рассчитанной на него постановке “Ричарда III”. В его ушах еще звучал голос Дональда Вулфита, совсем недавно игравшего Горбуна. Он никак не мог забыть интонации Вулфита, а актерское самолюбие требовало найти собственный рисунок роли. Он вообще не стал бы браться за Ричарда, если бы отказ от идеи Барелла не означал неминуемого возвращения к одной из уже сыгранных шекспировских ролей.
Чувствуя необходимость потренироваться в провинции перед появлением на лондонской сцене, Оливье с Ричардсоном договорились о прогоне “Оружия и человека” в манчестерском Оперном театре. Блестящее исполнение Ричардсоном роли Блюнчли удостоилось там высоких похвал, но мрачного Сергея Лоренса Оливье местная критика встретила сдержанно. Это неожиданно напомнило ему довоенные годы и все те мучения, которым подвергла его тогда критика. Ему казалось, что еще раз пройти через подобные истязания невозможно и лучше возвратиться во флот.
На следующий вечер в театр пришел Гатри. После спектакля он сказал Оливье, чтобы его подбодрить: “Мне понравился твой Сергей”. В ответ Оливье проворчал что-то, выказав свое презрительное отношение к роли.
“Разве ты не любишь Сергея?” — спросил режиссер.
“Послушай, — сказал Оливье. — Не будь ты такой длинный, я б тебе врезал. Как можно любить такую идиотскую роль? Делать абсолютно нечего — только иллюстрировать представления Шоу о том, что в его время считалось смешным. Ну как может нравиться такая роль?”
“Конечно, — ответил Гатри, — если ты не любишь Сергея, ты его никогда хорошо не сыграешь”.
Это неожиданное замечание произвело на Оливье такое неизгладимое впечатление, что он до сих пор считает его самым ценным в своей жизни профессиональным советом. Он тут же вспомнил о первом сезоне в ”Олд Вике”, где промучился с Генрихом V, пока не избавился от презрения к этому персонажу. Много лет спустя, вспоминая слова Гатри, он говорил: ”Это сработало, и что-то случилось — вероятно, у меня появился совершенно новый подход к работе актера, которого я до сих пор был лишен”.
”Олд Вик” открыл сезон 31 августа 1944 года в помещении ”Нью-тиэтр”. Шесть лет назад Оливье с триумфом покинул сцену, сыграв Кориолана; теперь он возвращался в десятиминутной роли Пуговичника. Этот точный выбор, облегчив ему обратный путь на подмостки, одновременно снискал симпатию к скромности, с которой он взял роль ”в лучших традициях репертуарных театров”. Его появление в последнем акте сравнивали с маленькой великолепной жемчужиной, излучавшей небесный свет и обладавшей тихой, но волнующей силой. Однако высшей похвалы заслуженно удостоились Ричардсон за поэтического и в конечном счете жалкого Пера Гюнта (один из лучших его образов) и Сибил Торндайк, исполнением матери Пера сделавшая очередную заявку на звание первой актрисы Англии.
В ”Оружии и человеке” Оливье избежал прежней ошибки, не пытаясь превратить карикатурного Сергея в серьезного героя. На этот раз он убедил себя решить роль в чисто комедийном ключе; приделав накладной нос и отчаянно рискуя впасть в гротеск, он тем не менее обнаружил превосходное чувство комического в создании образа, который превозносили как “веселую пародию” и “кладезь удачных находок”. Подогрев тем самым желание публики увидеть его в большой роли, он ничуть не разрешил своих сомнений. Оливье прекрасно понимал, что истинное возвращение на лондонскую сцену впереди и критики еще будут по косточкам разбирать его игру в пьесе, которую он считал в своем театре “бедной родственницей”. Он готовился к этому испытанию с самыми мрачными предчувствиями.
Никогда еще Оливье с таким трудом не запоминал роль, как работая над “Ричардом III”. Он относил это за счет возраста и профессионального простоя в годы войны. Но причины коренились глубже. Слишком много умственных и физических сил уходило на то, чтобы изобразить человека, ущербного телом и духом. Даже на генеральной репетиции он все еще нуждался в суфлере и накануне премьеры сидел до четырех утра над ролью, которую ему подсказывали Вивьен Ли и Гарсон Канин. Перед началом спектакля нервное напряжение и чувство неотвратимой катастрофы сковали его так сильно, что он специально попросил Джона Миллза зайти к нему в гримерную. Приехав, Миллз застал Оливье — мрачного и устрашающего в своем гротесковом гриме — расхаживающим взад-вперед в пароксизме страха. “Тебя ожидает нечто ужасное, — объявил он приятелю. — Я даже не смог выучить эту проклятую роль. Это будет ужасно, ужасно. Я хочу предуведомить тебя как друга. Передай остальным, чтобы готовились к худшему. Лучше знать заранее, чтобы разочароваться не так сильно”.