Перед уходом я попросил прочитать босса инструкцию на перцовом пластыре против радикулита - Пера не могла осилить такой мелкий шрифт. Он вздел очки и громко прочитал все дословно, а Пера переводила - что, куда и как надо прикладывать.
P.S. 1997. Они подружились и переписывались. Он даже сочинил поэму в ее честь, начертал ее на клыке какого-то животного и с кем-то послал ей, но клык кто-то зажухал... А может быть, таможня не пропустила.
За это время к нам приезжал Стравинский, который мне ужасно понравился - и как дирижирует и, главное, музыка.
На днях ездили с Гребневыми и Анной Ахматовой гулять в Переделкино. Она очень грузная, хвалила Стравинского. Сказала, что прочла его воспоминания, где он удивительно верно вспоминает Петербург - и по цвету и по запахам. После этого она перестала писать свои воспоминания, так как ее ощущения абсолютно совпадают с ощущениями Стравинского. "А переписывать его - это не моя очередь". Надписала мне свой портрет. Она абсолютно гениальна и несгибаема.
В последних числах октября Гребневы устроили вечер в честь Анны Андреевны. Были Арсений Тарковский, Татьяна Озерская и я. Ахматова сидела величественная, в светло-фиолетовом платье и белой шелковой шали - какой ее описывают современники в последние годы. Пили чай и, поскольку я приехал из Большого театра, то разговор зашел о балете. И, хотя танцевала Уланова в "Ромео", я ушел в антракте, предпочтя Ахматову. "Трудно было смотреть", - сказал я, не объяснив, что стоял на одной ноге в дальней неудобной ложе. "Что же трудного, - резонно заметила Анна Андреевна. - Смотреть на танцоров и слушать музыку? По-моему, одно удовольствие".
Говорили о приближающемся Дне поэзии, о поэтических вечерах. Гребнев сказал, что лишь недавно увидел стенограмму последнего выступления Маяковского перед студентами Плехановского института.
- Я читала эту стенограмму в его музее. Молодые негодяи просто глумились над больным Маяковским, приехавшим к ним на вечер. Это было за пять дней до его гибели. Разумеется, он не мог этого выдержать - он же мужчина!
Естественно, вскоре попросили Ахматову прочесть стихи. Перешли в другую комнату, ибо маг был огромный, одна из первых моделей и таскать его было невозможно. Анна Андреевна читала охотно и много. Низким голосом, неторопливо, нараспев. Спросила: что еще? Арсений Тарковский, который сидел закрыв глаза, попросил - "Без героя". Так я впервые услышал отрывок из этой поэмы.
1963
[Новый год встречали у меня 16 человек - Бахновы, Гребневы, Гердты, Рязановы, М.Львовский с женой, Клара, Руфина, Мара с Павлом. Было очень мило.
Еще в том году:
Был вечер Евтушенко в Зале Чайковского. Великолепно он читает.
Под самый Новый год были мы все, кинематографисты, приглашены в МК, и т.Поликарпов рассказал нам о встрече т.Хрущева с интеллигенцией.
27 января. 17 января был вернисаж выставки Леже, Нади Леже и Бокье. Очень пышно. Леже яркий, интересный, увлекательные огромные керамики, красивые витражи. У Нади Леже понравился автопортрет, таджикская картина и еще что-то. Бокье не произвел впечатления.
22/I - Выставка Пиросманашвили. Изумительно.
10 марта. Все возимся с "Кино". Съезд откладывается и откладывается, а с ним и сдача картины. Вчера наконец был худсовет и порешили, чтобы все кончал Кармен с Новогрудским - у нас уже сил нету с этим Новогр. спорить.
Было мое рожденье, бутерброды и масса народу.]
6 апреля. Радостнейшая дата, как писал Маяковский. В 3 часа расписались с Инночкой в загсе и потом дома устроили свадебный обед. Были Элик с Зоей, Наташа Давыдова с писателем Анатолием Рыбаковым, Клара Лозовская с Леночкой. А вечером еще приехала Катя Вермишева с Леней Махначем.
Разве нужно что-либо добавить к этому?
9 апреля. Сегодня Инна рассказывала Лиле Юрьевне:
- Мне очень понравилась обстановка в загсе. Все строго, без завитушек, никаких там фикусов - только портрет Хрущева над столом.
- По-моему, фикус был бы уместнее, - заметила Л.Ю. - Правда, я не хочу этим сказать, что нами правит фикус...
12 апреля. [С 25-31 марта были с Оксаной Головней и Васей Киселевым в Алма-Ате. Возили наши картины и ругали их продукцию. Там плюс 24, а в Москве все еще минус 10. Из мороза в жару и обратно. Пера второй месяц лежит в больнице.
Майя переехала на ул. Горького.]
10 мая. Вчера была кузина Леля, они с Инной долго перебирали семейные фото, вспоминали многочисленных теть, дядь и племянников. Инна начала рассказывать про папину библиотеку, да так интересно, что я включил маг. Потом взял с нее слово, что она расшифрует пленку и запишет, иначе все забудется. История-то эта поразительная.
12 июня. Инна все увиливает от расшифровки пленки с папиной библиотекой. Правда, времени у нее нет. Но клятвенно обещала заниматься этим хоть по полчаса в день.
[6 июля. С 23 по 29 апреля был с Мжедловой в Вильнюсе по съемкам Межелайтиса. Очень понравился он и Красаускас, который сделал восхитительные иллюстрации, гравюры на дереве.
В конце мая переехали на дачу, там было восхитительно.
У Элика был сердечный приступ.
Папа и Л.Ю. 20 мая уехали в Париж.]
12 августа. Живем в Кратове, идет дождь, и тут уж я умолил Инну закончить "Библиотеку". И вот 10 августа (всю неделю лило) история закончена! Вклеиваю ее в дневник:
"Папа родился в маленьком университетском городе Тарту, в Эстонии. Он был хорошим семьянином, очень любил маму, но главной его страстью была библиотека. И все же первый том своих "Заметок библиофила" он предварил надписью "Посвящаю жене, книжной пыли не боящейся".
До войны он работал в качестве директора эстонского филиала шведской фирмы по производству спичек. Поскольку шведы платили хорошее жалованье, то материальные возможности помогали ему реализовать страсть к пополнению своей библиотеки. Она росла упорно, став одной из крупнейших и наиболее полных библиотек по искусству в Прибалтике.
Мои детские годы прошли в Тарту, и я хорошо помню большой отцовский кабинет, стены которого сплошь состояли из книжных стеллажей. Когда в 1934 году мы перебрались в Таллин, то помню, что главной проблемой, связанной с тем, какую снять квартиру, были стены. Я только и слышала, как папа ходит по сдававшимся в аренду квартирам и мерит сантиметром длину стен. И, действительно, наша квартира в Таллине из-за нужд библиотеки была огромной. В ней была большая, метров в тридцать пять, передняя. И она оказалась вся в книгах. Отцовский кабинет был и того больше. И всюду были книги!
Собрание отца было посвящено преимущественно книгам по искусству, справочной литературе по библиофильству и библиографии, иллюстрированным изданиям и книжным редкостям. Каждая книга снабжалась экслибрисом и соответствующей каталожной карточкой. Он не чурался покупать книгу и из-за исключительной выделки переплета, из-за гравюр, украшавших ее страницы, ради удивительной широты полей или качества бумаги. Он признавался, что самыми интересными часами его жизни были те, когда, сидя за чашкой кофе, он просматривал последний полученный номер библиофильского журнала "Philobiblon".
С приходом советской власти нас тут же уплотнили. Библиотека частично оставалась в комнатах, в которых жили жильцы. Отец поступил научным сотрудником в Художественный музей и впервые в жизни был по-настоящему удовлетворен работой. Но в воздухе пахло войной и репрессиями. К лету 1941 года начались массовые депортации эстонской буржуазии в Сибирь. При этом делалось все не только жестоко и страшно, но и нелепо - могли выслать семью владельца маленькой лавчонки - буржуй-кровопийца! Нашу семью спасло то, что в собственниках наше обширное семейство не числилось. Было ясно, что с прежней жизнью покончено навсегда.
В начале войны, 2 июля, папа пришел домой и объявил, что мы завтра уезжаем. Укладывала вещи я, 12-летняя девочка. Мама находилась в полной прострации, так как Лева, ее обожаемый сын, за день до этого ушел в армию, а отец бегал, оформляя документы на отъезд. Он понимал, что мы уезжаем если и не навсегда, то, случись вернуться, мы вряд ли найдем что-нибудь в целости.