С оказией я все передал в Ленинград, и бабушка впервые увидела фотографию внука, а баядерка в спектакле Макаровой появилась именно оттуда, откуда привыкла появляться испокон веков.
Мы с Геной подходим к дому Татьяны Яковлевой. Она живет в трехэтажном особняке в центре Нью-Йорка, на тихой улочке.
Дверь открывает слуга. Сверху спускается хозяйка. Ей за семьдесят, но выглядит она, как женщины, про которых говорят - без возраста. Высокая, красиво причесана, элегантна. Говорит по-русски очень хорошо, голос низкий, хриплый.
Поднимаемся в гостиную, это большая белая комната с белым ковром, белой мебелью. В соломенных кашпо кусты азалий, гигантские гортензии. Я рассматриваю стены, они тесно завешаны - Пикассо, Брак, Дали...
...О Татьяне Яковлевой у нас в стране всегда говорили глухо и неправдоподобно. Имя ее в печати не появлялось. "Письмо Татьяне Яковлевой" Маяковского опубликовали лишь двадцать восемь лет спустя. Оно и естественно для той поры - разве мог "талантливейший поэт советской эпохи" влюбиться в невозвращенку? Но вот в недоброй памяти софроновском "Огоньке" появились в 1968 году статьи, где впервые в советской прессе написали об их романе - в лучших традициях бульварных газет. Акценты были намеренно смещены, и то, что Маяковский писал пером, вырубали топором. Целое поколение читателей находилось в плену "свято сбереженных сплетен" (выражение Ахматовой).
О статьях в "Огоньке" Татьяна Алексеевна говорила с презреньем, несмотря на то, что в них (всяческими подтасовками) ее роль в жизни поэта старались возвысить:
- Конечно, я их помню, ведь там же было напечатано обо мне. Со слов Шухаева пишут о нашем знакомстве с Маяковским у какого-то художника на Монмартре. Если называть знаменитые имена, то почему бы не быть точным? К примеру - мы познакомились с ним у врача Симона, он практиковал на Монпарнасе. А эти мои письма в Пензу! Я никогда так не сюсюкала "мамуленька" и прочее, они явно кем-то стилизованы, чтобы не сказать хуже... И почему какие-то люди, которые меня никогда в глаза не видели, говорят о том, что я была причастна к его трагедии? И Каменский и Шкловский, не зная меня, рассуждают о нашей любви, не считаются ни с Лилей, ни с Полонской. Как это вульгарно! В первую очередь это неуважительно по отношению к Маяковскому. Кто эти желтые журналисты?
Несмотря на то, что Татьяна Яковлева и Лиля Брик внешне были очень различны и каждая из них обладала неповторимой индивидуальностью, тем не менее чем-то они мне кажутся похожими: отличным знанием поэзии и живописи, умением располагать к себе людей, искусством вести беседу с остроумием, изысканностью и простотой одновременно, уверенностью суждений... Обеим было свойственно меценатство - желание свести людей, которые творчески работают над какой-нибудь одной темой, помочь им участием, создать благоприятные условия для творчества. Обе до глубокой старости сохранили интерес к жизни, любили дружить с молодыми, были элегантны, ухожены, и даже улыбка в их преклонные годы была похожа - не то сочувствующая, не то сожалеющая...
Татьяна Алексеевна говорила о Цветаевой и Гончаровой, Бродском и Ахмадулиной, Марии Каллас и фон Караяне - ее знакомых и друзьях из разных эпох. В тот же вечер я подробнейше записал наш разговор - вернее, ее рассказ в ответ на мои вопросы. О Маяковском она говорила охотно, часто его цитируя недаром, по словам Романа Якобсона, поэта поражала в Татьяне ее редкая память на стихи.
- О Маяковском? Это было осенью двадцать восьмого года. У меня был бронхит, и я пошла к доктору Симону. Там в это время была его знакомая Эльза Триоле с Маяковским. Так мы с ним впервые увиделись. В стихотворении "Письмо Кострову..." он пишет: "Входит красавица в зал, в меха и бусы оправленная", но это образно, это впечатление. Я же вошла в гостиную к доктору с завязанным горлом, громко кашляя...
С первой же встречи все было так нежно, так бережно. В такси было холодно, и он, спросив разрешения, снял свое пальто, чтобы укутать мои ноги - такие мелочи. Когда на другой день мы обедали, все его внимание было сосредоточено на мне, и я вдруг поняла, что стала центром его внимания. Было неизвестно, во что это выльется, но что я стала центром его внимания - это факт. Помните в стихах:
Ураган,
огонь,
вода
подступают в ропоте.
Кто
сумеет
совладать?
Можете?
Попробуйте...
У него была такая своя элегантность, он был одет скорее на английский лад, все было очень добротное, он любил хорошие вещи. Хорошие ботинки, хорошо сшитый пиджак, у него был колоссальный вкус и большой шик. Он был красивый когда мы шли по улице, то все оборачивались. И он был чрезвычайно остроумный, обаятельный, излучал сексапил. Что еще нужно, чтобы завязался роман? Мы встречались каждый вечер, он заезжал за мной, и мы ехали в "Куполь", в синема, к знакомым или на его выступления. На них бывали буквально все артисты Монпарнаса, не только русская публика. Он читал много, но громадный успех имели "Солнце" и "Облако в штанах".
В моих глазах Маяковский был политическим поэтом по надобности, а по призванию - лирическим. Мы никогда не говорили о его убеждениях, это нам было совершенно не нужно. Он отлично понимал, что с моим туберкулезом я не выжила бы в Пензе и что в моем отъезде из России не было ничего политического.
Он уехал в Москву на несколько месяцев, и все это время я получала по воскресеньям цветы - он оставил деньги в оранжерее и пометил записки. Он знал, что я не люблю срезанные цветы, и это были корзины или кусты хризантем. Записки были всегда стихотворные, их лет через двадцать пять напечатал Роман Якобсон, у вас они тоже, кажется, известны? А в двух его стихотворениях, посвященных мне, есть строки, которые только я могу расшифровать. Больше никто! Вот это, например:
Пять часов,
и с этих пор
стих
людей
дремучий бор,
вымер
город заселенный,
слышу лишь
свисточный спор
поездов до Барселоны.
Вы можете мне объяснить, что за пять часов и что за поезд до Барселоны? А дело вот в чем. Я попросила Владимира Владимировича приехать на Монпарнасский вокзал к пяти часам, я провожала тетку, которая уезжала на гастроли с Шаляпиным в Барселону. А это в его глазах значило, что я знаю Шаляпина и Шаляпин в меня влюблен. Он думал, что тогда были все влюблены в меня, у него была такая "идефикс". А Федор Иванович и не смотрел в мою сторону, я для него была подругой его дочерей, мы с ними ходили в синема...
Или вот:
Не тебе,
в снега
и в тиф
шедшей
этими ногами,
здесь
на ласки
выдать их
в ужины
с нефтяниками...
Это были невинные вещи, старые нефтяники влюблялись и посылали мне розы, один из них - Манташев, друг нашей семьи. Мы все проводили у него уик-энды. Опять ревность Маяковского!
А что за "оскорбление" в строке "и это оскорбление на общий счет нанижем"? Я тогда отказалась вернуться с ним в Россию, он хотел, чтобы я моментально с ним уехала. Но не могла же я сказать родным, которые недавно приложили столько усилий, чтобы меня вывезти из Пензы, - "хоп! я возвращаюсь обратно". Я его любила, он это знал, у нас был роман, но роман - это одно, а возвращение в Россию - совсем другое. Отсюда и его обида, "оскорбление". Я хотела подождать, обдумать и, когда он вернется в октябре 1929 года, решить. Но вот тут-то он и не приехал. О его неприезде до сих пор говорят разное. Я и тогда не знала, что подумать - то ли ему ГПУ не дало визу, то ли он ее и не просил? Я предполагала и то и другое. Это трудно вам объяснить сегодня, полвека спустя. Я тогда думала, что он не хочет брать на себя ответственность, сажать себе на шею девушку, даже если ты и влюблен. Если бы я согласилась ехать, он должен был бы жениться, у него не было выбора. Я думала, что, может быть, он просто испугался? Я уже слышала о Полонской. Она была красива?