Поняв, что он не приедет, я почувствовала себя свободной. Осенью дю Плесси снова появился в Париже и начал за мной ухаживать. Я хотела устроить свою жизнь, иметь семью. Кстати, у вас писали, что я с ним развелась. Это опять неправда - он погиб в Сопротивлении у де Голля.
Но вас, конечно, интересуют письма Маяковского ко мне? О, я их держу в сейфе Гарварда, и они увидят свет только после того, как меня не станет...
P.S. 1997. Татьяна Яковлева умерла в 1991 году.
После моего отъезда из США мы начали переписываться с Геной, я выполнял просьбы относительно иллюстраций, проверки дат, уточнений имен, нужных для его книг. Пересылал ему старинные открытки с полногрудыми, жеманными, украшенными розочками солистками Его Величества и фотографии современных воздушных балерин в нейлоновых тюниках - все это нелегально, с оказиями, точно это были чертежи ракетодромов... Не надо забывать, что на дворе было начало восьмидесятых, цензура и перлюстрация процветали, а за общение с эмигрантом запросто можно было стать невыездным. Поэтому наши письма полны идиотских вопросов и жеребятины в ответах, пестрят дурацкими именами и обращениями. Не знаю, как цензуру, но меня его иносказания повергали часто в недоумение, и сегодня, 15 лет спустя, я с трудом понимаю who is who. Я - то кузен Понс, а Гена - тетя Эльза, то я Бумдиева, а он Чикабумский, Плисецкая - Леда Соломоновна, Петипа Петя Па, Ида Рубинштейн - "незабываемая Идуся из нашего золотого детства", Мария Каллас - Маруся, Барышников и Годунов - Мишка и Сашка (правда, он так звал их и в жизни).
Гена великолепно знал балет, судил о нем профессионально и вскоре от рецензий перешел к большим, серьезным исследованиям. С Нуреевым у него не наладились отношения, зато с Барышниковым он дружил с отроческих лет. Он писал о нем книгу, вскоре прекрасно изданную. Мне всегда были любопытны его суждения о Барышникове, а также о Годунове, который в это время бежал в США. Время от времени все это мелькало в его письмах, фрагменты из них я даже переписывал в свой дневник:
8 января 1981 г.
"Недавно по радио я долго рассказывал о Майе непросвещенным американцам что, мол, такой балерины свет не видывал. Твой фильм о ней опять шел на Бродвее - многие бегали смотреть и только ахали, говоря: куда всем до нее!! Я погнал смотреть баланчинцев, которые просто визжали от восторга".
24 августа 1981 г.
""Москва слезам не верит" идет с огромным успехом на 72 улице уже третью неделю. Я не видел, но все, кто удосужился, в бешеном восторге. Франсин, к примеру, даже рыдала. Мы с Таточкой пойдем смотреть в местный, сельский театрик. Напишу".
6 ноября 1982 г.
"Я провел 12 интервью о Каллас - завел массу нужных и приятных знакомств, привез две совершенно неведомые мне раньше записи - "Сомнамбулу" из Эдинбурга 66 г., "Норму" 52 г. из "Ковент-Гардена", видел личного фотографа Марии, который показал мне такие сокровища, что у меня помутнело в глазах. Теперь живу мыслью о поездке в Милан и Рим - столько надо повидать и столько надо "взять на пленку"". Каллас я запланировал на 85-й год - потому что еще в перерыве надо сочинить книгу о Кузмине и начале века в Петербурге. Так что до середины 83-го года я занят по уши - а на Каллас остается по меньшей мере два с половиной года - правда, заделы у меня громадные...
Марго Фонтейн открыла серию передач "Волшебство балета" по ТВ, и теперь она переехала в ХХ век, будут показаны фрагменты твоего фильма о Майе. Это приятно".
4 марта 1983 г.
"Из приятного (кроме новой квартиры): я начал делать пятитомник Кузмина избранное, разумеется, - 1 том поэзия, 2 тома повести и рассказы, 4-й том статьи, 5-й том - театр и дневник. Все на уровне Цветаевой, два тома которой ты уже имеешь. С гигантским предисловием и пр. В этой связи - нет фотографий Кузмина в архиве Л.Ю.? Ведь он ее любил, бывал у нее и проч. - не мне тебе рассказывать. Я хочу издание богато иллюстрированное".
6 февраля 1984 г.
""Москва слезам не верит" показывали в Коннектикуте под аплодисменты зрительного зала. Семейству моему очень понравилось, особенно Франсин - она помешана на феминизме. К тому же стилистика очень современная. Это хорошее развлечение, отнюдь не скучное, но к реальным проблемам имеет отношение по касательной. Но Леша Баталов замечательный, и героиня, и сцены в общаге, и пикник. Режиссер явно даровитый - нам ведь отсюда все иначе смотрится. А актеры играют в очень современной манере - сдержанной, простой, почти в традициях сегодняшнего неореализма. Это очень модно. Почему вы там окрысились на фильм? Он советский насквозь, но неплохой совсем. И в Нью-Йорке он пользуется бешеным успехом. Мишка Б. тоже видел и сказал, что после Дзеффирелли это ему показалось просто шедевром".
4 мая 1986 г.
"Татуся много болеет, память ослабела, об одних и тех же вещах говорит то так, то эдак. Например, то роман был платонический, то нет. В сущности, это их тайна. Видимо, она не хочет пускать кого-либо (тем более толпы читателей) в нечто свое, сокровенное, поэтому и говорит разное. Он произвел на нее неизгладимое впечатление на долгие годы. Можно сказать, что на всю жизнь. О ком бы она ни говорила, она сводит разговор к нему. Маяковский - мужчина ее жизни. Беседуя с ней, я всегда это чувствую. А что касается - платонический или нет роман - это не наше дело".
Гена всегда отвечал на письма, писал подробно, касался политических вещей, рассуждал о книгах и спектаклях, спрашивал о друзьях, о нашей театральной жизни, часто шутил...
"Из неприятного: в Нью-Йорке эпидемия чудовищного вируса, который завезли, как говорят, с Гаити. Эта болезнь крови уничтожает твой иммунитет против микробов. Короче - ты становишься открыт всем болезням - разваливаешься по частям - что-то вроде рака всего. Все в панике - в прошлом году было 300 смертных случаев, а теперь 9000 в этом году. Представляешь, какой скачок. В этой связи все сидят по углам и молятся, чтобы чаша пронеслась мимо!"
P.S. 1997. Название этой страшной болезни тогда еще он не знал, но речь шла о спиде.
Когда Гена заболел, говорили - какие-то опухоли в мозгу. Лечение было очень дорогое, деньги скоро иссякли. И тогда счета стали оплачивать Татьяна с Алексом и Барышников. Вскоре был поставлен страшный диагноз: спид, от которого он умирал...
Гена вызвал к себе сына Кирилла. Это уже взрослый парень, женатый. Тот не понимает, в чем дело, хлопочет о видео, каком-то барахле, развлекается. Жена Марина, родители - далеко, в СССР. Все понимают, что его дни сочтены - и мы, и в США, и во Франции, и в Швеции - всюду, где у него есть друзья. Он завещает развеять свой прах в Адриатическом море, где развеяна обожаемая им Мария Каллас. Книга о ней так и осталась недописанной. Да и только ли это?
Архив его разбирали Валерий Головицер, Барышников и Бродский. Огромную переписку выкинули, сожгли - где хранить все эти бумаги? Кому нужны чужие письма, в том числе и мои? Мне. Отвечая на его вопросы, я ему писал подробно о художественной жизни и книгах, и сегодня они представляют определенный интерес. Говорят, что, снявши голову, по волосам не плачут. Но я плачу.
Какая нелепая судьба! Уехав, он прожил яркие и интересные годы. Реализовав себя, он написал то, чего у нас не написал бы. Там была его среда, люди его кругозора, его интеллекта и интересов (хотя и здесь их осталось предостаточно). Он летал по всему миру и с кем хотел, с тем общался. А останься он здесь, болезнь обошла бы его и он не покинул этот мир в самом своем расцвете.