В ту же декаду откуда-то с верхотуры смотрел и "Ромео и Джульетту" с Улановой и Сергеевым. И не понравилось, ибо не понял ни музыки, ни хореографии - откуда же? Мой багаж был - "Лебединое", "Баядерка", "Щелкунчик" да "Три толстяка". Но поддался ажиотажу вокруг Улановой, написал ей письмо в Ленинград с просьбой автографа, послал газетное фото, а получил замечательное фото с надписью, которое тоже пропало...
21 июля. 20 июля умер Параджанов. Пару месяцев назад его повезли на спецсамолете в Париж. Самолет оплатили французы, прислали за ним из Парижа в Ереван. Там ему стало полегче, но... Его доставили обратно в Ереван, и через три дня он скончался. Он был уже все время без сознания. Ему было шестьдесят шесть лет.
25 июля. Когда мы были у Козинцева в гостях в Комарово, он рассказал об Эйзенштейне:
На премьере "Александра Невского" к нему подходит Зархи и говорит: "Хотите знать мое откровенное мнение?" "Нет!" - моментально ответил С.М.
Рина Зеленая рассказала: в санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который все время хаял еду. И суп жидкий, и котлеты несоленые, и компот несладкий. (Может, и вправду?) За завтраком брезгливо говорит:
- Ну что это за яйца? Смех один. Вот в детстве, у моей мамочки - я помню таки были яйца!
- А вы не путаете ее с папочкой? - осведомилась Раневская.
27 октября. Был Юра Тюрин, который живет сейчас в США и вроде Шмакова секретарствует у Татьяны Яковлевой, дружит с нею.
Рассказывал. Ей восемьдесят шесть. После перелома ходит с палочкой. Сейчас что-то с желудком. Много лет ее колют каким-то противоболевым наркотиком. И приучили. Все время просит колоть. Дежурят медсестры. Очень привередлива в еде, за год сменила несколько поваров, ест только то, что готовит Юра. Все время просит кулебяку. А Юра хорошо готовит. Как Шмаков. Странно, что двое моих знакомых выступают возле нее в одном и том же амплуа!
Диктует ему воспоминания о Маяковском и каждый раз по-другому. (Сколько можно? один раз уже диктовала Гене!) Хорошая рассказчица, но на вопросы отвечает односложно и зажато. Ее версия - роман был платонический (смех один! достаточно заглянуть в записную книжку М-го 1928 года).
Главу о ней, что написала Богуславская в книге "Знаменитые американки", она забраковала и запретила печатать в США. Просила передать привет "Васе и его милой жене".
- Кому позвонить от вас в Москве?
- Васе и Ерофееву.
29 августа. Катя, племянница, рассказала: так как молока в Кратово купить летом было нельзя, она брала у какой-то женщины козье молоко для Саньки. Пришла расплачиваться, хозяйка денег не берет:
- Зачем они мне? Я все равно на них ничего купить не могу. Давайте лучше продуктами.
Катя говорит, что продуктов и у них нет, все приходится доставать и возить из города.
- А машина у вас есть?
Машины не было. Выяснилось, что авто требуется вот для чего: козе нужен козел, а он живет далеко и старый, дойти до козы не в состоянии. И нужна машина, чтобы его привезти к даме. Вот такая зажиточная страна, где козлов возят в лимузинах. Катя была в замешательстве, хотя легко себе представить едут "Жигули", а рядом с водителем сидит бородатый козел и блеет: "Не гони так, дорогой, я не выношу быстрой езды".
[31 декабря. С 13 декабря по 24 был в Берлине. По делам книги о Л.Ю.*. Возились с иллюстрациями. Попросили добавить ее переписку с О.М. Бриком. Сделал, прокомментировал и отослал сегодня с оказией. Жил у Натана. Прекрасная огромная квартира. Очень славная Галя. Максим, их сын, ходил с одноклассниками петь на улице, собирали деньги в пользу детского дома на Урале. Набрали 7 000 марок. У Натана интересная экспозиция плакатов начала 20-х годов.]
1991
[3 февраля. Сегодня был посол Франции Фроман-Мэрис, рассказывал печальное - у его жены Габриэллы подозревают что-то плохое. Приглашал нас в Париж. Осенью он говорил с Лукьяновым, и тот дал понять, что спасти нас может только лидер типа... Пиночета!
Вера Васильева ездила на гастроли в Орел и там, в разговоре с секретарем обкома, попросила помочь театру с досками - не из чего строить декорации. Он же ей ответил: "Я бы с удовольствием, но мне не из чего даже делать гробы!"]
Претенциозное интервью Иосифа Бродского:
"Герцен врет очень много. У меня есть один знакомый в Лондоне... Ну, знакомый - это не то слово. Сэр Исайя Берлин. У него студент был, который занялся Герценом и раскопал его переписку - я уж не помню с кем. Как раз самый момент приезда Герцена в Англию. И вот он пишет в Россию - туманы, то-се, пятое-десятое. И в каждом письме туманы, туманы, туманы... Так этот англичанин решил проверить лондонские газеты. И абсолютно никаких туманов! Федор Михайлович Достоевский тоже был, между прочим, чудовищный лжец, царство ему небесное. Я помню, как гуляя по Флоренции, набрел на дом, где он жил. Он оттуда посылал чудовищные письма домой - что вот, дескать, денег нет. А дом этот был напротив палаццо Питти. Простенько.
Интервюьер: Как раз в те дни, когда Достоевский жаловался на страшную нужду и безденежье, он останавливался в лучших гостиницах, ел в лучших ресторанах и разъезжал в лучших экипажах?
Б.: Вообще-то автору так и следует вести себя. Тут я автора нисколько не обвиняю. Тут он всегда прав. И он даже не лжец. В тех условиях, в какие автор поставлен обществом, он может себе это позволить. Непонятно еще, почему он не крадет, не убивает".
Теперь объясните мне, почему, собственно, им простительно лгать? "В тех условиях"? А чем плохие были условия, если Достоевский жил шикарно, а врал, что нет денег? Герцен жаловался на туманы, а погода была прекрасная? Бродскому почему-то этого мало, и он недоумевает, почему они вдобавок не крали и не убивали.
Вот С.П. его бы устроил, ибо и лгал, и крал. Бродскому это было бы понятно, судя по интервью?
Ерунду городит. Как ерунду городит Смоктуновский, когда говорит свои слова, а не слова ролей, которые он играет гениально.
Так и с Бродским. Ведь его стихи незабываемые:
Мир больше не тот, что был
прежде, когда в нем царили страх, абажур,
фокстрот,
кушетка и комбинация, соль острот.
Кто думал, что их сотрет,
как резинкой с бумаги усилья карандаша,
время? Никто, ни одна душа.
Однако время, шурша,
сделало именно это...
P.S. 1997. В "Литературке" 10 сентября 1997 беседа Бродского с Соломоном Волковым.
"Волков: Многие из нас, кто на самом процессе Бродского не был, знакомы тем не менее с его ходом по стенографическим записям, сделанным в зале суда журналисткой Фридой Вигдоровой. Эти записи широко ходили в российском самиздате. (...) Я считаю эти записи выдающимся документом".
Но с высоты славы и вседозволенности Бродский отвечает:
"Вы, может быть, считаете, а я - нет".
Или:
"Единственное, что на меня тогда, помню, произвело впечатление, это выступления свидетелей защиты - Адмони, Эткинда. Потому что они говорили какие-то позитивные вещи в мой адрес. А я, признаться, хороших вещей о себе в жизни не слышал. И поэтому был даже всем этим немножко тронут. А во всем остальном это был полный зоопарк. И, поверьте, никакого впечатления все это на меня не произвело".
(Бродский "немножко тронут", а люди, в те времена говоря о нем положительно, рисковали свободой.)
Или:
"Бродский: Оно (дело. - В.К.) было запущено в ход таким Лернером, царство ему небесное, поскольку он, по-моему, уже умер".
Как трогательно-ханжески Бродский желает добра своему первому врагу, автору клеветнической статьи, с чего все началось! Противно и возмутительно.
[3 марта. 27 февраля в Доме кино был вечер памяти Параджанова. И я выступал. Очень понравились студенты ГИТИСа, которые сделали необычайно трогательные этюды-пантомимы "В честь Параджанова". Такие чистые вещи можно делать о нем, не зная его лично...]
16 марта. Из разговора с Бенгтом Янгфельдтом: "Роман Якобсон мне говорил, а ему сказала Эльза - почему Володя был...