- Заткнись, чё ты гонишь! - зло перебил девушку Иван. - Не парься, я сказал. Всё нормально будет. Я уже поплакался перед директором и рассказал, что Салли предлагал мне алкоголь.
- Это серьёзное обвинение.
- Ага, - директор так и сказал. - Теперь он будет вынужден начать расследование, а когда Салли наконец догадается настучать на меня, комиссия найдёт у меня в комнате только пакет молока и следы коньяка в бокале с отпечатками тьютора.
- А если он побоится настучать на тебя?
- Положим, посадить за убийство я Салливана не могу, но испортить ему жизнь обвинением в распитии алкоголя с учениками мне по силам.
Вирджиния усмехнулась.
- Ловко!
- Лучшая защита - это нападение, - сказал Иван. - Так отец всегда говорил.
- Ты уже знаешь, когда тебя забирают? - спросил Иван, помолчав.
- Нет. Боюсь, что уже скоро. Тьюторы смотрят на меня так, словно меня уже нет в школе. Я не хочу никуда ехать, Иван.
- Не хочешь, значит, не поедешь. Есть один способ, свалить из этой школы и из этой страны.
- Свалить? Куда? Туда, где лучше?
- Туда, где труднее. И туда, где люди не такие травоядные, как здесь.
- Хорошо! Как скажешь. Я согласна, - Вирджиния вдруг улыбнулась. - Облака в июньском небе унесут меня в далекую северную страну...
- Все решится очень скоро, - сказал Иван. - И пока я с тобой, ничего не бойся.
В этих словах не было ни бравады, ни подростковой самоуверенности. Это были слова мужчины, принявшего непростое решение. И Вирджиния, то ли поддавшись атмосфере этого летнего вечера, то ли под влиянием раскрывших её естество гормонов, почувствовала себя совершенно иначе. Она вдруг ощутила себя не безликим бесполым хумано, которому с детского сада внушают, что человек живет лишь для получения телесных наслаждений... Не одним из подростков, плохо понимающим сущность деторождения, но знающим толк в самых разнообразных извращениях... Она вдруг стала женщиной.
- Вирджиния, - сказал Иван, приподнимаясь на локоть. - Если ты доверяешь мне... В общем, я сейчас попрошу тебя сделать одну вещь. Просто сделай это.
Вирджиния кивнула.
Иван вытащил из рюкзачка блокнот и ручку и протянул их девушке.
- Пиши. Я, Вирджиния, открыто и без всякого принуждения сообщаю. Поставь двоеточие. Ради получения удовольствия и наслаждения, я добровольно готова претерпеть все муки моего убийства со стороны подателя сего...
На следующий день в приюте проходил объединенный праздник семьи и удетерения. Поскольку интернат был крупнейшим в городе, чаще всего площадки для встреч детей и взрослых располагались именно здесь. Пары, желающие взять на воспитание несовершеннолетнего хумано, приходили для знакомства с будущими отпрысками, и коридоры школы заполняла пестрая толпа евро-азиатцев. Принятие, или выражаясь официальным термином, adoptация детей в семью всячески поощрялась объединенным правительством, она сулила налоговые льготы и социальную защиту, но одновременно накладывала на adoptирующую пару немало обязательств. Нужно было прослушать курс лекций по толерантному воспитанию, обеспечить ребенку полную свободу самовыражения, сама же семья с момента adoptации оказывалась под пристальным вниманием социальных работников. Всё это отпугивало евро-азиатцев, поэтому, несмотря на массированную государственную рекламу полноценных семей, состоящих из двух-трёх родителей и пары adopted хумано, год за годом кривая удетерения падала. А вот число экскурсантов, посещающих приюты во время праздников семьи, напротив росло. На молодых хумано приходили посмотреть, как на обезьянок в зоопарке. Им приносили конфеты и игрушки, с ними пытались заговорить и посюсюкать. Особую активность проявляли пожилые пары. Накаченные силиконом ярко накрашенные существа неопределённого пола бродили по коридорам, а при виде очередного подростка растягивали губы в пластиковых улыбках, яростно махали руками и кричали: "Привет! Как дела?"
- Пойдём, я тебя с кем-то познакомлю, - сказал Иван Вирджинии, взяв девушку под локоть.
- С кем? На тебя подали заявку adoptации? - спросила девушка.
Иван хмыкнул.
- Вряд ли кто-то из этих фриков рискнет удетерить меня.
Словно в опровержение этих слов накачанный хумано в обтягивающих кожаных шортах и жилетке на голое тело яростно замахал Ивану рукой и, широко растягивая пластиковую улыбку, прокричал:
- Эй, как дела?
Глаза Ивана быстро забегали по сторонам. Он отпустил локоть Вирджинии и вороватой походкой вплотную приблизился к хумано.
- Слышь, есть чё? - спросил он, подмигивая фрику. - Нас с корешком с утра ломает жестко. Давай, чё, раскумаримся на троих, а?
Хумано отчаянно закивал головой и, продолжая улыбаться, сделал шаг назад.
- Давай, чё? - продолжал наседать Иван. - Свободный мир, каждый может словить свою частичку кайфа.
- Нет, сегодня нет ничего, - поросячьи глазки хумано, подведённые яркими фиолетовыми тенями, быстро заморгали. - Потом! Я потом принесу.
При этих словах Иван резко отвернулся и, снова подхватив Вирджинию под локоть, зашагал прочь. Он шёл быстро, исподлобья глядя сквозь толпу. Больше никто не сделал попыток заговорить ни с ним, ни с Вирджинией.
На футбольной площадке школьного стадиона расположились для пикника небольшие группы взрослых и детей. На жёсткой траве, специально выведенной для засевания спортивных арен, были раскинуты одинаковые пледы, стояли пластиковые бутылки с соками и картонки с бутербродами. Не разбирая дороги, Иван уверенно шёл по пледам в сторону трибун. Неожиданно он коротко свистнул, и тут же с травы поднялись двое подростков. Они были не похожи на своих сверстников, ходивших с одинаковым маникюром и прятавших признаки пола под одеждой унисекс. Хотя оба ребенка носили джинсы и длинные рубахи, гендерные различия между ними сразу бросались в глаза. Волосы мальчика были короткими, у девочки, напротив, они спадали на плечи. Ещё пару месяцев назад Вирджиния нашла бы такое подчёркивание половых различий, по меньшей мере, вызывающим, но сейчас старомодные причёски детей показались ей вполне естественными и даже привлекательными.
Иван и дети обнялись.
- Вырос-вырос! - сказал Иван, хлопая мальчика по плечу, и тут же обратился к девочке. - Что Настасья, строишь тьюторов?
Дети весело защебетали в ответ на непонятном Вирджинии языке.
- Подождите, не так быстро! - поднял руку Иван. Дайте я вас сначала познакомлю.
- Это Колька, это Настасья, - коротко сказал он. - А это Вирджиния. Прилюдно называйте её Вирджином.
Дети приветливо улыбнулись. В уголках глаз Ивана также мелькнула улыбка.
Настасья, Колька и Иван снова заговорили о чём-то на мягком мелодичном языке, согласные звуки которого чередовались с напевными гласными.
- Ты извини, - сказал Иван. - Друг с другом мы общаемся только на русском, чтобы младшие не забыли язык.
Вирджиния кивнула.
- А где ваш роди... А где ваша мама? - спросила она, понизив голос.
Иван пожал плечами.
- Ей редко дают свидания. Она всё пытается оформить заявку на удетерение хотя бы кого-нибудь из нас, но, думаю, это гиблое дело. А вот других претендентов немало, так что мы часто встречаемся на объединённых праздниках семьи.
- А вдруг кто-нибудь захочет по-настоящему удетерить твоих, эээ... - Вирджиния не могла подобрать подходящее слово.
- Брата и сестру, - подсказал Иван. - Они приходятся мне братом и сестрой, Вирджиния.
- Ну, да! Ты говорил, я просто забыла. Вдруг кто-то возьмет и adoptирует их?
- Ну, это вряд ли, - улыбнулся Иван.
А Настасья вдруг косо посмотрела на Вирджинию, громко икнула и, скривив лицо в гримасу, противным тонким голосом спросила: