– Не приходи больше в сквер. А лучше не показывайся вовсе, хотя бы на время, – Акра ушла скорым шагом и чтобы в голову Тури не пришло догонять ее побежала изо всех сил.
Тури понял, что догонять ее не нужно, это будет жестоко по отношению к ней. Он еще долго плутал по городу пытаясь найти правильный выбор, и в какой-то момент он засмотрелся на мост. Мост перешел в линии, линии в числа, Тури испугался, начал снова возвращать в памяти Акру и заплакал. Слез было немного, он сидел на мостовой, прижавшись к забору, и охватил колени руками, сжавшись как можно сильней.
Убежавшая Акра, в тот момент приняла решение убежать вовсе. Убежать из города, чтобы ее не достал ни один из тех, кого она знала, будь то даже маленький Туль. Она знала, что ему придется рассказать все, что случилось, и малыш обвинит ее. Да и к тому же раз он ушел сам, то так оно и должно быть, и все же это был единственный человек, которого она бы хотела увидеть, перед тем как покинуть город. Поскольку на дворе стояла ночь, Акра отложила поход на следующий день. Она решила заночевать последний раз в сквере, а утром отправиться искать место, где ее не обманут.
Утро настало, и напугало ее утро, словно занесенным ножом над жертвенным агнцем. Нет, ее никто не пришел убивать, просто она услышала шорох в кустах и встрепенулась. В тот же миг Акра подумала, что это должно быть Тури пришел искать ее. Это был не Тури – это и напугало девушку. Она видела не единожды, как сгорбленный сумасшедший, ходил за ней по пятам, но никогда не приближался. Теперь он был перед ней. Его белые волосы торчали из под шапки, съехавшей в бок, на лице его играла улыбка и язык то и дело вываливался наружу. При этом было видно, что человек этот вовсе не стар, но уж очень истрепан жизнью. На лице его была борода совсем белая, но не длинная, а чуть больше недельной щетины. Походка его была бесовская в припрыжку со втянутой шеей, а лицо блаженное, словно даже что-то новорожденное в нем было. Он встал напротив скамьи, где все еще сидела Акра и не прекращая извиваться, будто от боли он остановился. Периодически он отвлекался то на одно свое плечо то на другое, при этом он хоть и не говорил ничего, все же складывалось впечатление, будто у него там сидит кто-то ему одному известный.
– Боишься? Не боись! Не боись! – протяжно повторил уже сказанное сумасшедший.
– Не боюсь, – как повинуясь, отозвалась Акра и сильнее вжалась в скамейку.
– Не уходи, я говорить с тобой решил, – пробормотал сгорбленный.
– Ты кто? – спросила Акра, хотя этого знать вроде как, и не хотела.
– Я Боб, – Боб внезапно выпрямился и зачем-то склонил голову набок.
– Ты видимо, болен Боб? – взяв себя в руки, осторожно спросила Акра.
– Я болен, но я не сумасшедший. Может и сумасшедший, но нормальный, ты поняла меня, наверное, не сиди, помоги что сказать, – разозлился вдруг Боб, не сумев сформулировать подходящей фразы. Акра только кивнула неловко. – Не обижайся на меня. Дурен я, сумасшедший может, называй как хочешь. Только знай, что и сумасшедшие знают себя, и истина у них своя есть. Та истина, о которой они знали, прежде чем стать дураками, они помнят о ней. Я тоже ее помню, знаю. – Боб растерянно начал чесать коленку, потом бросил, ударил по ней и стал говорить дальше, – так бывает и у нормальных, если они и впрямь есть. Ты говоришь и вдруг дойдешь до кипения, потом наговоришь всякий бред, какой никогда бы не сказал в тишине и по совести. Самое же суть в этом бреду то, что ты слышишь себя и знаешь, что бред, а все равно продолжаешь говорить. Вот оно. – Боб поднял указательный палец, затем поднес его к носу и ударил себя щелчком по кончику носа. – Говорю же бред. В этот момент ты знаешь, что не прав, что муха последняя тебя так не укусит, чтоб ты заговорил этими словами, а ты слышишь их. Сам говоришь. Тут и начинается сумасшествие. Ты либо остановишься, успеешь и будешь презирать себя, обливаясь стыдливым потом, либо все, дальше не ушел и говоришь бред только потому, что уже сказал и точка невозврата пройдена. Попался, на удочке бесовской повис. Все узнают, каков ты. А что если это и не ты вовсе? – Акра слушала бред и вдруг поняла, что воспринимает его серьезно, что не отделывается от назойливого сумасшедшего, а слушает. Сумасшедший же продолжил кружить перед девушкой и останавливаться когда настигал его апогей мысли. – Бес этот твой, а тебя в нем и нет. Он запер тебя на ключ в стеклянной коробке, чтобы ты видел, но и слова сказать не мог. Вдруг вот ты остался один, бес ушел, и ты из коробочки вышел. Ты знаешь кто ты, знаешь мысли свои, какой был до того как бес овладел тобой. У тебя есть истина, которую при нем ты сказать не можешь. Ты сидишь с ней словно с клубочком в руках, который не можешь распутать, и так становится больно, так жалко, что он гаснет в тебе и его уже никто не увидит. – Боб сложил ладони лодочкой и изобразил, как выпускает из рук нечто, о чем рассказывал. – С тем и схоронят. Для них ты пропал. Я пропал. Понимаешь, они думают, что ничего во мне не осталось и быть не может, а между тем я живой и живой, потому что еще что-то знаю. Мне не верят, но я-то знаю. Бес этот тоже не верит и меня в том уверяет, но я не поддался, и наверное никогда не поддамся, как бы далеко он не загнал меня во себя. – Боб обернулся и резко присел, сказав это, а потом продолжил совсем шепотом, – так что не мертвы одуревшие. Это не конец, поверь. Может это и хуже, но не конец. А значит, есть надежда. – В руках сумасшедшего появился маленький кролик, совсем еще крохотное дите, дней двадцать от роду. Откуда он его взял, Акра так и не поняла, но она об этом и не думала. Она теперь окончательно верила Бобу, как кролик помог ей поверить не ясно, но что-то он изменил. – Я долго так думал, долго боялся только одного – сойти с ума. Думал ведь все, за этой чертой нет ничего больше. А оно есть, правда же оно и страшнее, что ты знаешь и поделать ничего с собой не можешь. Я сегодня пришел, потому что мне удалось, может на этот лишь миг, я чувствую себя прежним, но мне удалось. Ничего не кончено.