— Мне хотелось бы уединения, тишины, — почти не слышно, промолвил я. — Этого я всегда искал, за этим пришел сюда…
— Уединение, тишина, — повторило тело, и я услышал нотки недовольства в его голосе. — Что ж ты все получишь… Я получу власть, то к чему стремлюсь, а ты тишину и уединение, — и существо злобно засмеялось.
Я услышал этот смех и заколыхался внутри него, не ведая, что предпринять и как поступить, и даже боясь подумать… потому как тело мгновенно прочитает мои мысли, и, чтобы хоть как-то… хоть, что-то обдумать, пока оно говорит и не слышит меня, спросил:
— А вообще далеко ли отсюда живут люди?
— Далеко…, - задумчиво протянуло слово тело и перестало смеяться, словно обрадовавшись моему вопросу. — Да я и не знаю далеко ли, близко… Я и не ведаю вовсе живут ли в этом мире люди… Когда-то они жили в этом поселение, — и существо подняло руку и указало на лежащие перед ним развалины. — И когда они здесь жили, я был их властителем… Я жил в своем доме на том берегу реки, а эти люди приносили мне еду, одежду, дары… но потом они занедужили каким-то недугом и умерли… Все и мгновенно… И тогда я остался один… очень это было не приятно… Иногда мне кажется, что они это сделали нарочно, чтобы я перестал быть их властелином… Они не хотели дарить мне свои сердцевины, после смерти моей… Скверно… скверно они поступили… вот потому я и ищу себе сердцевины там… на звенящей лестнице… Но пока… пока ни разу ни пришло ничего подходящего… ни одного смельчака, с которым я смогу пройти эти леса… Так приходили лишь жалкие, слабые душонки, хилые и трусливые.
— Значит книги, что стоят в твоем шкафу приносили те сущности, что жили в тебе? — спросил я дрогнувшим голосом, почему-то вспомнив и стеклянную лестницу с пауками в поручнях, и фонарь, и массивный книжный шкаф.
— Да… эти бесполезные кипы листов… книги, как ты их называешь, приносили они, — ответило тело. — Они приходили ко мне и приносили из своего мира эти листы, и ставили, ставили в шкаф, где когда-то хранилось иное…. то, что почитали жители этого поселения, похожее на цветы и украшенное голубыми камнями… Душонки ставили эти листы в шкаф, а потом брали их в руки, перелистывали, проглядывали и тревожились, беспокойно трепетали во мне… Но я позволял им это приносить… позволял ставить в шкаф в надежде, что они те самые сердцевины, каковые помогут исполнить мои замыслы… Но нет! они были не то, что мне надо… Боялись даже сходить на этот берег, оглядеть это поселение…Но ты мне понравился, ты решительный… Я думаю, мы с тобой сживемся… станем едины на долгое время, а потом когда ты состаришься и усохнешь, я найду новую сердцевину… Но ты не расстраивайся! Твой срок жизни, если ты мне понравишься и подойдешь, будет долгим… Однако я должен сказать тебе истину, в этом мире ты душа тленна, ты умрешь и передашь мне свои силы, и я благодаря им буду жить вечно… Я молодое, гибкое, ловкое, мощное тело… разве ты не хочешь продлить мою жизнь… отдать свою жалкую сердцевину, чтобы продлить жизнь моего как ты сказал чудесного дивного тела?
Существо спросило, а я… я не знал, что ответить… вернее знал, но боялся… боялся высказать вслух, то о чем думал.
Однако тело внезапно прыгнуло к краю крыши, подскочив вверх метра на два, и выхватило рукой из воздуха огромную бабочку с узорчатыми рисунками по красной поверхности крыльев. Затем оно грубо схватило пальцами колышущиеся крылья бабочки, а изгибающееся изумрудное тельце поднесло к тем самым червячкам наростам, которые тотчас перестали трепыхаться, выпрямились и, обхватив тельце несчастной жертвы, впрыснули в нее своими кончиками, из коих показались тонкие острые иглы, какую-то жидкость. Бабочка вскоре перестала извиваться и беспомощно повисла на своих крылышках. Прошло несколько секунд, может чуть больше… и рука направила бабочку, которая прямо на глазах начала превращаться во что-то отдаленно напоминающее изумрудное желе, в рот, наросты опять приняли свое исходное состояние, а кубовидные зубы откусили крылья своей жертве и принялись пережевывать мягкую податливую плоть насекомого. Пальцы еще миг сжимали крылья, а после выкинули их вниз с крыши.
Теперь я понял, для чего служили телу эти наросты, и, слушая, как громко чмокая, пережевывает бабочку рот, ощутил на языке приятный сладковатый вкус.
Наконец, тело пережевало и сглотнуло еду…
Оно молчало…
Молчал и я…
Боясь, что либо возразить и мгновенно быть выплюнутым, и оказавшимся внутри этого дома, рядом с теми умирающими сущностями.
Я мечтал лишь об одном…
Лишь об одном….
Оказаться как можно скорее вне его на свободе… но я не то, чтобы сказать… я боялся даже подумать об этом. А потому я еще сильнее сжался внутри него и тихо так прошептал: «Вернемся домой».