Однако существо перебило меня и раздраженным тоном заявило:
— Фе… фе… как много имен. Зачем они нужны? Для какой цели? — и так как мы подошли к дому, тело протянуло руку и, взявшись за ручку, распахнуло дверь, и вошло вовнутрь.
А войдя в дом, оно остановилось и постояло совсем немного возле кресла, будто озираясь или раздумывая, так, что я опять испугался и сжался в маленький комочек, решив, что со мной, сейчас непременно случится что-то плохое.
Однако тело сделало два шага и подошло к столу, оно протянуло руку и пальцами взяло за ручку белую чашку, да, поднеся её ко рту, отхлебнуло оттуда кремовый напиток, густой и также чем-то напоминающий желе, только более жидкое… и очень… очень горькое.
— Мой мир…, - раздумчиво добавило тело, все еще крепко держа чашку за ручку. — Мой мир… имеет имя… и его имя Ловитва… А мое имя Тенётник… так меня звали люди, над которыми я властвовал… Но я не знаю, что обозначает мое имя… а впрочем мне и безразлично, что оно значит.
Существо задумчиво покрутило чашку в руках, затем поставило ее на стол, поверхность чашки и покрытого лаком стола соприкоснулись, издав непродолжительный звенящий звук, каковой вызвал во мне легкую дрожь, точно это не тело было в сыром, облегающем плотно его белье, а я. И тогда будто уловив мою дрожь, Тенётник неспешно принялся раздеваться, он снял с себя рубашку и брюки, оказавшись совсем голым. Затем встряхнул вначале рубашкой, из коей мгновенно по-вылетали все еще висевшие на полотне ткани капли воды и повесил ее на спинку кресла. Также неторопливо Тенётник выровнял брюки, предварительно распрямив подкатанные штанины и сложив их ровно по стрелочке, да огладил рукой, а после повесил их аккуратнейшим образом на край стола. Еще раз тело покрутило головой, стряхивая капли со своих длинных волос и пригладило их пальцами плотно к голове.
— Сколько тебе лет? — прервал я томительное молчание, в тайне надеясь, что когда Тенётник сядет в кресло, я из него выскочу, а потому я спрашивал, лишь для того, чтобы отвлечь его, да «заговорить ему зубы».
— Лет…,- повторил Тенётник, и видно было сразу не очень — то он меня понимает, а может лишь делает вид, что не понимает. — Твои вопросы бестолковы и глупы… их смысла я не понимаю… Мне безразличны они, и я совсем не собираюсь тратить свои силы на то, чтобы отвечать на них… Меня волнует совсем иное… от тебя мне нужно одно, твое согласие остаться жить в моем теле… Но я слышу твои мысли и чувствую твой страх, ощущаю твою неуверенность… А потому, я желаю знать каков твой выбор, что ты собираешься сделать: остаться во мне или уйти.
Ах! Как я обрадовался услышав эти слова. Значит не все потеряно и может быть мне удастся выйти из этого тела без всякого обмана… И увидев, как существо размашисто шагнуло к камину да присело около него, намереваясь открыть дверцу, я дрогнувшим голосом спросил:
— А если я решу уйти, ты меня…. ты меня отпустишь?
Дверца тихо скрипнула, когда пальцы Тенётника взялись за резной край и приоткрыли ее, а я почувствовал приятное покалывающее тепло, потом он также неспешно подложил вглубь камина на все еще покрытое лоскутами пламени почти прогоревшее поленце, еще три и негромко, раскатисто ответил:
— Я не держу… уходи! Только помни одно, может так случиться, что когда ты пожелаешь вернуться ко мне, я буду уже занят… Таких как ты здесь ходит много, и у меня всегда есть выбор… А вот у тебя выбор незавидный либо я, либо паук… Если ты не захочешь жить во мне, то превратишься в паука… в такого же, что живут в поручнях перил, окаймляющих лестницу… Или ты будешь жить во мне или в ней…
От этих слов я затрясся мелкой дрожью так, словно меня стал бить озноб. Мне было тяжело справиться с собой, не было сил даже понять… до конца понять, о чем говорит Тенётник… о каких пауках. Да и вообще как я мог в них превратиться… а после я догадался…
Он обманывает…
Обманывает меня, чтобы я обязательно согласился остаться в нем… и превратился… превратился в серые перья. И тогда я выкрикнул, громко, надрывно так, чтобы утаить свои мысли, утаить, что я разобрался в его намереньях, в его обмане:
— Кто… кто же ты на самом деле?!..
Тенётник спокойно закрыл дверцу и поднялся на ноги, он тихо и злобно засмеялся… тихо… тихо, так, что меня мгновенно перестал бить озноб, а охватила такая жуть, что я пожелал лишь об одном и впрямь превратится во что-то маленькое… маленькое, похожее на паучка.