Остатки вина из фужера пролились на могилу.
— Я заказал всем выпивки, — продолжал Зойт, — а сам пришел сюда. Наверное, одиноко и тоскливо лежать вот так, под холодной луной? Он достойно бился и жил как умел. Я не оправдываю себя. Но… мне бы не хотелось так же, когда-нибудь, лечь в сырую землю, и чтобы мои похороны устроил лишь тот, кто оказался сильнее меня в бою.
— Неужели? — засомневался Карнаж, поражаясь такому откровению от ларонийца.
— Я — хранитель. Вернее, бывший, — с грустью произнес белый эльф, — иначе как, по-вашему, я попал в арганзандское книгохранилище? Это же пограничная территория, и туда берут только тех, у кого… Никого не осталось с той страшной войны. Наш император знает, что, подобные мне, будут драться до последнего, если проклятые истанийцы снова нападут.
— Потому что вам большего в этой жизни не осталось, ведь ларонийцы однолюбы? Я слышал об этом. Простите если…
— Ничего. Забудьте. Как там ваш визит к Хроносу?
— Благодаря вам все отлично. Старик ожидает и вас. С нетерпением, — Феникс осекся, заметив слабый огонек, мелькнувший в глазах колдуна.
— Я не пойду к нему. Мне больше не о чем спрашивать. Я и сам знаю, что можно вернуть, а чего возвращать не стоит.
Последняя капля вина упала на могилу карателя, фужер разлетелся вдребезги о надгробье. Так ларонийцы провожали в последний путь собратьев и тех врагов, по которым некому больше плакать и сожалеть. Кого не будет ждать бессонными ночами любящие домочадцы, в надежде глядя из окон на пустующую дорогу, с горящим очагом и котелком доброй похлебки на столе.
— Пойдемте-ка со мной, Зойт.
— Куда? — предложение вызвало удивленный взгляд ларонийца.
— Туда, где горит очаг и на столе дожидается котелок с похлебкой.
— Но…
— Не желаю ничего слышать! Сударь, нам завтра вместе ехать в Форпат. Я держу свое слово, как и вы свое, — Феникс развернулся и пошел к воротам кладбища.
Из-за спины «ловца удачи» донеслись слова благодарности на ларонийском. Белые эльфы плохо умели благодарить, и колдун явно рассчитывал, что «ловец удачи» не знает тонкостей их мудреного языка. Карнажу и правда было мало известно, всего эта пара слов…
На земле лежал рыцарь, вернее то, что от него осталось среди развороченных доспехов. Чуть поодаль, в освещенном луной уголке сада, громоздилось тело горгульи с обломком копья в груди. Немного прошло времени с момента жестокого убийства, свершившегося здесь. В воздухе еще витал дух предсмертной агонии.
Боевой конь виновато брел к телу хозяина. Животное остановилось, заметив женскую фигурку в белом платье, порхнувшую к останкам воина. Это была прелестная молодая девушка. Ее дивные золотые кудри спадали ниже плеч, тонкая диадема на лбу искрилась россыпью драгоценных камней. С ангельского личика смотрели синие как море глаза. Ножка в белой туфельке вынырнула из-под платья и пнула смятый в лепешку шлем.
— Фи! — произнесла девушка тонким голоском.
— Что ты хочешь, дорогуша? Это смерть во всей неприглядности, — раздался позади голос Хроноса.
— Я со счета сбилась! Сколько же этих болванов пытаются добиться моей руки, а кроме клятв и гербов ничего предложить не могут! — принцесса капризно скривила губки и повернулась к архимагу.
— Что поделаешь? Будем искать. Будем ждать, — пожал плечами владелец странствующей башни.
— Я устала ждать!
— Не капризничай, — успокоительно произнес Хронос, протягивая ей руку и помогая перешагнуть через вспаханную падением всадника землю, где поблескивали осколки разбитого меча.
— Все образуется, вот увидишь. Нужно время. Ты же сама хотела настоящего рыцаря в сияющих доспехах. Идем! Появление моего дома меняет погоду в окрестностях, и лангвальдские ночи становятся еще холоднее. Смотри, не простудись, — утешал чуть не плачущую девушку Хронос, уводя её к башне.
Когда они удалились, конь приблизился к останкам хозяина. Жалобное ржание разнеслось по саду, в котором спали цветы. Розы… Им было все равно, даже до того холода, что царил вокруг. Неизвестный селекционер позаботился, чтобы лишить их хрупкости и нежности, оставив только великолепие красок и ароматов.
Бесенок робко приблизился к одиноко стоявшему коню и протянул животному половинку моркови из того скудного рациона, что выделял ему хозяин. Пучеглазый садовник долго стоял с протянутой лапкой, мурлыча что-то на своем странном языке. Наконец, конь принял угощение. Бесенок осторожно погладил его и принялся собирать тот лом, что остался от некогда сияющих доспехов. Взяв в охапку все, что осталось от рыцаря, садовник пошел к мосту и выбросил в Покинутое Море. Когда он вернулся, отряхивая лапки, конь лежал на земле и с тоской смотрел куда-то вдаль, вытянув шею. Бесенок засуетился вокруг него. Гладил, дергал за разорванные поводья, пытался поднять. Тщетно. У животного остекленели глаза. Тогда бесенок уселся на корточки возле головы животного и начал рыть ямку, положив рядом мешочек с семенами все тех же роз, что в изобилии росли вокруг.
* * *
Из хижины на тропинку лился теплый, манящий свет. Двое припозднившихся путников подошли к двери. Зойт по уши закутался в плащ и молча стоял рядом, пока Карнаж стуча зубами от холода, еще громче стучал в дверь. Изнутри послышались недовольные возгласы дуэргара, щедро сыпавшего ругательства на головы нежданных гостей. Это могло означать, что им скоро откроют. И действительно, после крепкой фивландской брани громыхнул засов, и дверь отворилась. На пороге, подбоченившись, стоял хозяин дома, переводя суровый взгляд то на одного, то на другого полуночного визитера.
— Какого лешего вам здесь надо?! — спросил Филин, который с лангвальдского самогона еле лыко вязал.
— Ах ты, старый пьяница!
— Карнаж?! Где тебя черти носили?! Внученька, ты посмотри, кто заявился! А ты ж волновалась, — рассмеялся дуэргар. — Входите уж. Э! Феникс, а кто это с тобой?
— Мэтр Зойт Даэран, ларонийский чародей, — представился эльф.
— Ого! — выпучил глаза Филин. — За такое надо выпить! Не каждый день мне доводится принимать благородных особ! Клянусь кишками Основателя! И пусть меня разорвет ко всем чертям, если я достойно не приму такого гостя!
Зойт замешкался, не зная, что ответить на такое приветствие. Карнаж, тем временем, прошел внутрь, где ему на встречу выбежала Скиера и обвила руками за шею. Дуэргар с пьяным умилением посмотрел на них, потом, снова повернувшись к колдуну, схватил того за полу плаща и затащил в дом со словами: «Да ты заходи-заходи! Чего стоишь как не родной!?»
Филин, хоть и был изрядно навеселе, однако вел себя как радушный хозяин. Тут же налил гостю кружку лангвальдского самогона от одной капли которого, как говорилось, собака завизжит. Ларониец, не моргнув глазом, осушил кружку. У дуэргара отвисла от удивления челюсть. Бывший компаньон Карнажа, видимо, совсем позабыл о том, что ларонийцы имели высокую устойчивость к алкоголю, и, чтобы им набраться, следовало выпить изрядное количество. Таким образом собутыльник Филину попался как на заказ: выносливый и почти трезвый. К тому же Даэран представлял собой как раз тот редкий тип ларонийца, который пошел дальше убогой философии большинства подрастающих ксенофобов из белых эльфов, в ряды недругов которых такими темпами, какими шли в совете при молодом императоре, в скором времени могли попасть все народы Материка подряд. Зойт же, как верноподданный старой закалки, разделял лишь неприязнь к полукровкам. И то к тем, которые, по мнению упраздненного сената, были особенно опасны, то есть к носителям человеческой крови. Карнаж в свою очередь приложил все усилия, чтобы Скиера не увидела того, кого он с собой привел. Это грозило скандалом, а Феникс не испытывал желания выслушивать еще один экскурс в историю войны Ларона и Истании, где крайними оказались леса Роккар. Впрочем, особых усилий не потребовалось. Чтобы разжечь старый огонь чувств, чьи угли еще тлели, достаточно было легкого дуновения. Она не обратила внимания ни на гостя, ни на пошлые шутки дуэргара, сыпавшиеся как из рога изобилия. Полуэльфка прижалась к груди «ловца удачи», зарывшись носом под ворот его куртки. Феникс ощутил обжигающий жар её тела…