Снаружи раздался дикий, жалобный вой Закоченевших. Лишенные морозной подпитки, Навьи суррогаты стремительно теряли силу. Их мерзлые суставы лопались, подсекаемые теплом. Оставшиеся в живых культисты в панике бросились прочь от стен, растворяясь в тундре.
Стрельцы острога, выбравшись из укрытий, завороженно смотрели на валящий из трубы густой белый пар.
Из управной избы вышел староста «Сарая-12» — седой сотник с наспех перевязанной рукой. Старик подошел к Святогору, тяжело поклонился и протянул суконный узел.
— Упасли, Светлый Ловчий... Кабы не вы — промерзли бы до костей. Возьми. Тут вяленая лосятина, три вязанки сухих березовых дров и двадцать серебряных целковых. Больше у нас в казне нема.
Святогор принял узел, передал его Марье.
— Кто их вел, сотник? — спросил Ловчий, вытирая плазменный меч ветошью.
Сотник помрачнел, взглянув на Север: — Дня три назад проезжал тут один. В черном кафтане. На пальце — перстень Громовых. Назвался Хладным Архитектором. Это он заглушил нашу Веху и натравил Закоченевших. Он держит путь на «Беломорский Острог-3». Сказывал, хочет сорвать Главную Печать и впустить Великую Стынь на весь Север.
Святогор сжал рукоять кладенца. Глаза под окуляром сузились.
— Не впустит, — отрезал Ловчий.
Через час Броне-Буханка стояла у ворот острога, готовая к выходу.
Внутри салона было тепло и сухо. В буржуйке весело трещали свежие березовые дрова. На столе стоял медный чайник с парным сбитнем. Тимка, гордый тем, что ему доверили охранять машину, уплетал лосятину. Марья укладывала припасы в закрома, а Никифор проверял натяжение цепей на колесах.
Святогор сел за штурвал. Направил машину на бетонированную полосу Тракта. Дизель зарычал — сыто, басовито, мощно.
Глава 19. Белая Слепца
Дизель Броне-Буханки молотил на холостых оборотах во дворе «Сарая-12».
Из выхлопной трубы в морозный воздух вырывался густой столб сизого дыма. В воротах стоял сотник острога, удерживая в руках замшевый кошель с серебром и узел с лосятиной. Но выезд задерживался.
На подножке открытой пассажирской двери, перегородив проход, стоял Тимка.
Пацан топтался на мерзлом бетоне в растоптанных, чужих пимах, судорожно вцепившись обеими руками в стальной поручень. Его глаза, красные от слез и въевшейся копоти, с мольбой и отчаянием смотрели на Святогора, сидевшего за штурвалом.
— Не оставляй, барин! — тонким, срывающимся голосом кричал Тимка, глотая морозный воздух. — Не оставляй у сотника! Возьми с собой!
— Тимка, не дури, — сурово осадил его дед Никифор, выглядывая из салона. — В Сарае котел гудит, каша горячая есть, стрельцы приглядят. А мы в самую Навь едем, на Белое Море! Там тебя Стынь в первую же ночь загребет!
— Не загребет! — пацан шмыгнул носом, размазывая сажу по щеке засаленным рукавом. — Я Тракт знаю! Мой отец фельдъегерем на Вятском направлении двадцать лет отпахал, пока его прошлой весной Снеговеи на тридцатой версте не задрали! А матушка... матушка зимой в Вологде от Стыни слегла, кровь игольчатым льдом взялась... Нету у меня больше никого! Ни избы, ни родичей!
Тимка подался вперед, вглядываясь в холодные серые глаза Ловчего:
— Барин, я всё умею! Отцовскую сумку фельдъегерскую наизусть знаю, все знаки и клейма на вехах разбираю! Я ключи деду Никифору подавать буду, солярку через мешковину цедить, гильзы чистить! Хлеба лишнего не попрошу! Только не оставляй... Из Сарая меня всё равно в казенный приют отправят, а оттуда один путь — в слободские рудокопы!
Марья, сидевшая на боковой полке, тихо опустила руку на плечо Святогора. Девушка молчала, но в ее взгляде Ловчий ясно прочел воспоминание о позорном столбе и мерзлой грязи тульской деревни.
Святогор долго смотрел на пацана. Взгляд Ловчего был тяжелым, промораживающим насквозь.
— На Тракте дармоедов нет, — наконец отрезал Святогор. Голос его прозвучал как лязг металлического засова. — Ошибешься, струсишь, не тот ключ деду подашь — высажу на первой же заставе без сапог. Усек?
— Усек, барин! Усек! — часто закивал Тимка, дрожа от вспыхнувшей надежды.
— И зови «Святогор». Будешь юнгой при Никифоре. Марья, найди ему сухие обмотки и подгони старый ватник. Залезай.
Мальчишка в два прыжка вскочил в салон. Тяжелая бронедверь захлопнулась с плотным лязгом. Дизель рявкнул, и Броне-Буханка выкатилась за ворота «Сарая-12», уносясь в полярную ночь.
Через пять верст за окнами Буханки мир прекратил свое существование.
С севера пришла Белая Слепца — страшная аномалия, когда ледяная взвесь в воздухе полностью преломляет свет. Небо, заснеженная гать и тундра слились в единое, ослепительное белое марево. У человека, шагнувшего в эту бездну, через десять шагов отключался вестибулярный аппарат.
Святогор вел двухтонный бронеход вслепую.
На передней панели тихо пощелкивал судовой латунный компас. Окуляр на правом глазу Ловчего выхватывал из белого киселя лишь едва заметные контуры вмерзших в лед бревен гати.
— Стрелка гуляет на полрумба вправо, — негромко произнес Святогор. — Гать уходит под откос.
— Принял, барин, — отозвался Никифор, сидящий на месте штурмана. — Подвернул правый фрикцион.
Внутри машины горел и дышал оазис.
Чугунная буржуйка гудела густым жаром. Бока печи налились алым свечением. В кузове пахло смолистым сосновым дымом, жареным лосиным салом с чесноком, сушеной брусникой и каленым железом.
Тимка сидел на низкой лавке у печи. Марья, накинув ему на плечи старый ватник, сноровисто подшивала суровой ниткой длинные рукава. Пацан, стараясь не мешать ей, со всей серьезностью протирал ветошью латунные гильзы для струномета и укладывал их в гнезда патронташа.
— Вот так, Тимка, — наставлял Никифор, поглядывая на него. — Фаску на капсюле пальцем проверяй. Ежели заусенец останется — в патроннике заклинит. А на Тракте заклинивший затвор — это два шага до Навьей пасти. Усек?
— Усек, дядька Никифор, — серьезно кивал Тимка, вытирая замасленный нос рукавом. — Я капсюли до блеска скребу. Чтобы без осечки.
Марья затянула последний узел, откусила нитку и удовлетворенно кивнула. Тимка благодарно улыбнулся и застегнул подогнанный по размеру ватник.
— Святогор, — негромко спросил Никифор, подбрасывая в печь чурбак. — А этот... Хладный Архитектор. Сотник сказывал, у него перстень Рода Громовых. Откуда он на Севере взялся?
Святогор чуть прищурился. Окуляр за стеклом тихо щелкнул.
— Тринадцать лет назад, — ровно проговорил Ловчий, не отрывая взгляда от белой мглы. — Мой троюродный дядька, Ярослав Громов, был Главным Мастером Литейных Палат в Московском Полисе. Умнейший был кузнец. Он первый придумал, как замкнуть плазменную жилу на реверс, чтобы не греть, а вымораживать пространство.
— Зачем? — подал голос Тимка, перестав скрести гильзу.
— Чтобы сталь закаливать мгновенно, — ответил Святогор. — Да только Ярослав заигрался. Навь его через эти эксперименты и достала. Полис начал мерзнуть изнутри. Бояре хотели его на плаху отправить, да он успел уйти. Угнал тяжелый паровой конвертер и сбежал на Север вместе с десятком верных подмастерьев.