— Жить будем, — Ловчий слегка ослабил хватку на руле. — Держи приборы, подмастерье. Скоро до острога доберемся.
К полуночи метель окончательно забила Тракт рыхлыми сугробами. Пар от мотора густо валил сквозь разбитую Шатуном решетку радиатора, замерзая на лобовом стекле плотной ледяной чешуей.
Острог возник из мглы внезапно.
Над занесенным Трактом выросли глухие угрюмые стены из черных вековых бревен лиственницы, стянутых ржавыми полосами железа. На угловых башнях натужно выли ветряные генераторы, а узкие лучи ацетиленовых прожекторов лениво резали круговерть метели. Силового купола здесь не было — над воротами мерцал лишь простой медный крест, обмотанный проводами под напряжением. От него во все стороны летели крупные синие искры, отпугивающие мелкую навью нечисть.
Святогор трижды коротко нажал на клаксон. Из смотровой щели над воротами высунулся ствол тяжелой паровой пищали.
— Кто прет в ночь? — донесся глухой крик часового.
Святогор высунул руку в окно, подставив под луч прожектора серебряную бляху гильдии Ловчих. — Святогор Громов! Везу княжескую почту с тридцатой версты! Ворота отворяй, пока дизель не встал!
За стеной зашумели противовесы. Тяжелая кованая решетка ворот медленно поползла вверх. УАЗ перевалился через заснеженный порог, и ворота с глухим лязгом рухнули за их спинами, отсекая ярость Дикого Поля.
Внутри острога пахло навозом, соляркой, печным дымом и жареным салом. Это был тесный военный гарнизон: бревенчатые казармы, конюшни для тягловых лошадей и длинный дощатый ангар-мастерская с низким навесом. Туда Святогор и направил разбитую машину.
Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом. В мастерской было прохладно, но тихо. В углу жарко светилась красным боком чугунная буржуйка, возле которой дремал местный механик в промасленном ватнике.
Святогор тяжело вылез из-за руля. Левое плечо его кафтана полностью промокло от темной крови, кожа задубела от мороза.
— Марья, тащи укладку, — глухо бросил он, стягивая разорванный рукав. — Сама не зевай, грейся у печи.
Девчонка занесла ящик в тепло, нашла чистую лавку и помогла Ловчему снять испорченный кафтан. Под ним была грубая холщовая рубаха, насквозь пропитанная кровью. Когда Марья аккуратно разрезала ткань ножом, она сглотнула: на плече Святогора красовались три рваные глубокие борозды. Края раны уже посинели от навьего холода, хотя Жива Громова продолжала бороться, запекая кровь багровой коркой.
Святогор зубами вытянул пробку из бутыли со спиртом, плеснул на рану. Его лицо дернулось, челюсти сжались со скрипом, но он не издал ни звука.
— Иглу бери, — приказал он Марье, протягивая суровую нить и изогнутую сапожную иглу. — Шей. Края стягивай плотнее, как брезент на кузове. Иначе загниет от Стыни.
Руки Марьи дрожали, но она стиснула зубы. На Тракте слезам не было места. Она протерла иглу спиртом и принялась за работу. Святогор сидел неподвижно, только его здоровая рука так сильно сжала край лавки, что старая древесина жалобно трещала.
Когда с ранением было покончено, Марья густо замазала швы вонючей дегтярной мазью и забинтовала плечо чистой мешковиной. Святогор тяжело выдохнул, натянул сухую рубаху и подошел к капоту УАЗа.
Машина выглядела скверно. Правое крыло смято в гармошку, фара раздавлена, а радиаторная решетка погнута так, что упиралась в крыльчатку вентилятора.
— Крыло выправим кувалдой, — Святогор потрогал помятый металл. — Фару я у местного приказчика куплю. Но главное не это.
Он повернулся к Марье. Девчонка стояла рядом, грея руки у чугунной печи.
— На Тракте становится холоднее. Печка в кабине слабая. Если дальше прижмет настоящая Навь, мы просто замерзнем за рулем. Серебряные патроны не спасут, если пальцы на руле околеют.
Святогор медленно кивнул. — Твоя правда. Кабину надо утеплять. Завтра с утра возьмем у здешних войлока и листового асбеста, обобьем двери изнутри в два слоя. И кинем медный змеевик от малого круга охлаждения мотора.
— Куда? — не поняла Марья.
— Пропустим трубку с антифризом прямо под нашими сиденьями, — Ловчий ткнул пальцем в обледеневшее днище кабины. — Сделаем печку от движка. Будет парить, зато ноги не застудим. И заслонки на радиатор надо поставить железные, чтобы тепло не выдувало на ходу.
Марья посмотрела на машину, прикидывая в уме схему прокладки труб. Ее глаза уже не были испуганными — в них горел сухой интерес подмастерья.
— Медные трубки у механика в углу лежат, я видела, — тихо сказала она. — И припой есть. Я помогу согнуть.
— Вот и ладно.
Святогор подошел к верстаку, на который выложил латунный курьерский тубус. На стыках крышки все еще виднелась тяжелая княжеская печать из красного сургуча. Цилиндр был холодным как лед, и от него едва заметно пахло гарью — той самой, что осталась после плазменного резака диверсантов на тридцатой версте.
Кто-то очень не хотел, чтобы эта почта дошла до Смоленска. И этот «кто-то» сейчас был где-то на Тракте.
Святогор лег прямо на деревянную лавку у печи, подложив под голову свернутый кафтан.
— Гаси прожектор, Марья, — негромко сказал он, закрывая глаза. — На сон четыре часа. На рассвете начнем перебирать железо. Тракт ждать не будет.
Глава 4. Чернокаменная сталь
Святогор открыл глаза до первых петухов. Раненые мышцы плеча стянуло жестким, горячим узлом, но лихорадки не было — Жива за ночь выжгла навью заразу, оставив на коже лишь грубые, подернутые сукровицей швы сапожной нити.
В углу мастерской, у едва дышащей буржуйки, заворочался механик. Прохор, грузный мужик лет пятидесяти с выжженным пятном от кислоты на щеке, сел на лавке, протирая засаленные веки. Стоило его взгляду упасть на Святогора, как сон с механика слетел. Он мгновенно вскочил, едва не опрокинув ведро с отработкой.
— Светлые боги... Ваше благородие, — Прохор низко поклонился, судорожно стягивая с головы грязный суконный картуз. — Вы уж простите, сморил сон старого... Не признал в ночи господина Ловчего. Да еще из Громовых.
Святогор молча сел, разминая здоровое плечо.
— Машина где? — коротко спросил он.
— Тамочки, в боксе, всё как изволили, — засуетился Прохор, указывая рукой на занавешенный брезентом проем. — Ребята заставные сказывали, вы на тридцатой версте Шатуна механического уложили? Перунова сила... Мы тут в остроге третью неделю носа за ворота не кажем, а вы в одиночку...
— Меньше слов, Прохор, — Святогор поднялся, моргая от резкой боли в плече. — Работы много. Солярку и место я оплачу.
— Что вы, какое платить! — механик замахал руками так, словно его обвинили в краже. — С Ловчих за починку серебро брать — грех на слободу накликать. Нам без вас за этими стенами и дня не прожить, коли Навь навалится. Все сделаем в лучшем виде. Только прикажите.
В боксе пахло канифолью, паяльной кислотой и старым солидолом. Прохор обошел покалеченный УАЗ, благоговейно трогая пальцами глубокие борозды на капоте.
— Ну и силища у зверя была, — прошептал он, качая головой. — Жесть как бумагу рвал. Ну ничего, выправим. У меня в углу плита броневая от старого купеческого трактора лежит, из нее новое крыло вырежем.
Марья подошла к верстаку, разворачивая моток медных трубок.
— Сначала змеевик кинем, — твердо сказала она. — Пока капот снят и к двигателю подобраться просто.
Прохор недовольно зыркнул на нее из-под кустистых бровей.
— Слышь, девка, ты бы у печки шла посидела. Не бабье это дело — в механику лезть. Иди вон каши нам свари.