– Только поверь мне, революции делают самые трусливые из рабов. Почему ни одно из всех восстаний рабов никогда не привело ни к чему хорошему? Потому что из трусости своей они сразу пытаются найти себе нового хозяина, пожесточе, без него они толком и не понимают, что надо делать. А найдут себе нового хозяина – сразу начинают перед ним красоваться жестокостью по отношению к хозяевам прежним и всем, кто не с ними. Жестокость – храбрость трусов. Хотя в данном случае лучше бы подошло слово «холуев».
Дед посмотрел на внука, рассмеявшись над его недоумением. Арсений отметил про себя, что смех у деда, несмотря на его годы, вовсе не старческий, да и сам дед старается жестко держать себя в форме, словно какое-то давнее чувство не позволяет ему расслабленно любоваться миром. Вспомнил рассказанную как-то дедом историю о том, как сожгли его имение.
Рядом с тем господским особняком, стоявшим на горе в окружении огромного сада, было несколько деревень. Самую убогую из них дед, будучи тогда жаждущим применения своим силам молодым человеком, решил сделать показательной для других за счет доходов от своего винокуренного завода. Вместо убогих избенок нанятая артель возвела улицу домиков попросторнее, крытых железом, по улице даже проложили булыжную мостовую, всех заставили посадить сады и т.д. Вселяясь в новые дома, крестьяне благословляли прогуливающегося по улице барина, который рассуждал, что окрестные деревни, глядя на такой пример, тоже сами начнут преображаться. Но когда он на следующий год поинтересовался у управляющего, что за глаза говорят о нем эти крестьяне, тот смущенно откашлялся и сказал: «Да зря вы это все задумали, барин. Никто дармовщину никогда у нас не ценит. Их кто с соседней деревни о житье ни спросит – они в ответ только ноют да вас же клянут. Привыкли жить в общине»…
Юный дворянин тогда не придал особого значения этим словам, уехал в Москву, где и остался, с удивлением наблюдая за бродившим в обществе возмущением. Оно чем-то напоминало ему реакцию организма на попавшую в него грязь – организм горячился, кровь стаскивала сгустки гноя к ране. Вдруг, успев-таки назреть, нарыв прорвался – все вылилось в революцию. Потом, когда он уже воевал в Белой армии, дошла весть, что имение его сожжено как раз жителями той показательной деревни, которые перед этим устроили первыми и погром на его винокуренном заводе, опустошив склад.
Когда юный Арсений стал расспрашивать деда, почему все вышло именно так, дел просто отмахнулся, бросив обиженно:
– Холуй бывает счастлив, только когда нового барина подиковатее увидит. Впрочем, говорят, история повторяется, так что, думаю, ты такие примеры сможешь еще и в старости понаблюдать…
Старик погладил внука по голове и смущенно добавил:
– Прости, господи, мне и хочется, и не хочется, чтобы на моей родине такое повторялось…
Арсений почувствовал тогда, что вся эта обида-ненависть к человеческому холуйству была постоянно живущим в душе деда чувством и даже испугался, подумав, что это чувство начинает как-то гнездиться и в его душе. Он помнил еще один рассказ деда о том, как однажды это чувство захлестнуло его уже в зрелые годы. Во времена Второй мировой дед воевал сначала на флоте, потом участвовал в наземной операции. Фашизм для него был воплощением чудовищной эпидемии холуйства, которая иногда может охватить и вполне, казалось бы, здоровые народы. Вдруг почувствовавшие себя униженными, они в обиженной злобе были счастливы рабски служить самому диковатому из возможных правителей, лишь бы он оправдал любые проявления этой злобы.
И когда в последние месяцы войны поток сдающихся в плен к американским войскам стал резко расти, бойцы взвода, который состоял практически целиком из эмигрантов из России, вдруг услышали среди пленных русскую речь. Оказалось, возможностью оказаться в плену у американцев не преминули воспользоваться несколько вояк из бывших украинских то ли полицаев, то ли еще каких-то вояк.
Решив послушать родную речь и разузнать хоть что-то о жизни на оккупированных немцами областях, эмигранты из России вечером позвали в свой круг трех свежих пленных, для разговорчивости вручив им фляжку со спиртным. Разговор начался в тоне общей неприязни к коммунистам, а закончился, как-то странно оборвавшись, после того, как один из пленных, совершенно опьянев, начал вдруг рассказывать о своих подвигах в тылу немецких войск, дед Арсения резко спросил: