И вот Веселый Кролик только что проговорил около часа, гуляя между сосен, с этим странным молодым, как и полагается Мессии, человеком. И вот уже, наверное, пора расставаться и задать последний вопрос:
– И что же вы тогда сказали такое Андрею?
– То же, что говорю и вам…
***
После того, как первый посетивший их домик над рекой спустился вниз к своему катеру, Игорь долго сидел на том месте, глядя ему вслед на поблескивающие среди сосен искры вечернего света, отскочившие от дрожания льющейся воды. Наконец, к нему вышел Антон. Ничего не говоря о персоне быстро узнанного им гостя, он спросил:
– И что, теперь он посыплет голову пеплом и удалится в глушь лесную искать гармонии бытия?
– Нет.
– Он подвергнет конкретному анализу все составляющие своей жалкой биографии?
– Нет.
– Он подойдет к зеркалу и увидит в нем нового человека?
– Да. Но не сразу. Сначала он представит себя зрителем в цирке, который пришел посмеяться над известным клоуном, а ни чего смешного в нем он не видит. И в нем проснется отчаяние.
– Ну, что глаголет на ухо отчаяние, понятно: все пропало, жизнь была напрасна…
– Ты путаешь с унынием. Уныние считается грехом, потому что ничего не созидает и только лишает тебя сил. А отчаяние – это борьба за ускользающую надежду. Оно дает силы на самые смелые поступки.
Переварив за кружкой чая в домике полученный материал, Антон не спеша с торжествующим видом набрал на ноутбуке несколько фраз для пополнения в Интернете повествования о пришествии нового мессии. О как я могу – красиво и все по жизни и на высокой поэтической ноте! – прошептал он.
И пришел к Светлому человек, всю жизнь выставлявший себя перед людьми и, уставший видеть тех, кто повседневно ищет в нем пищу для смеха и забытья. Пришел, ибо начал чувствовать старость и отягощающие ее вопросы. Чем теперь питать свою душу – она устала от одной и той же пищи, которая дает уже не силы, а усталость? Куда теперь направить свой взгляд, устав видеть во всех лицах одно и то же?
– Что есть старость? – ответил ему Светлый,– Одним она дает мудрость простака: человек начинает видеть в минутном – вечное, в сложном – простое, в простом – сложное, в явном – тайное. Дает им дар умиляться тому, что они еще вчера и не замечали. Другим старость дает только усталость. Ведь если ты не чувствуешь голода, рано или поздно тебе приестся любая еда. А голод заставляет по-новому почувствовать вкус даже знакомой еды.
И ты устал, потому что всю жизнь был сыт одним и тем же. Ты глядел на мир сквозь прорези одной и той же маски, поэтому видел одно и то же. И не было в тебе голодного желания распахнуть глаза шире, стащив с лица маску.
Снимите маску – любая маска старит человека. Она лишает его возможности находить для своей души новую пищу. И аппетит к жизни во время еды уже не приходит. И если то, что находится под маской – ужасно, то ужаснитесь. И попробуйте исправить это, а не одеть еще одну маску.
***
… На второй неделе «вода» уже лилась тихим ручейком. И Владимир с Антоном тихо плыли по этому течению, стараясь делать что-то, чтобы быть нужными для поддержания текучести этого потока.
Антону было проще всего благодаря тому, что он настроил себя на жизнь служителя культа и даже рад был любым трудностям, неожиданностям и вообще любой работе на благо этого культа. Видимо, поэтому он с детским восхищением замечал в мелких деталях происходящего какое-то величие, и слог его при пополнении сайта о Пришествии был легок и величественен.
За пополнение сайта Антон брался по вечерам. А с утра он просыпался раньше всех, шел за водой к роднику под горой. Спустившись по тропке, отпирал маленькую избушку над самим ключом, набирал воду в ведра из вбитой в землю трубы, потом долго плескал себе на лицо холодную воду. Потом нес воду в их домик, начинал готовить на завтрак какую-нибудь не очень хитрую еду из продуктов, которыми время от времени набивался холодильник. Конечно, можно было нанять какую-то обслугу – повара, домработницу – но Владимир с Антоном решили от этого отказаться: Мессиям положено иметь только сподвижников, но не слуг. С другой стороны, чем проще пища – тем меньше отвлекаешься на нее.
Тем временем поднявшийся Игорь шел к роднику, затыкал деревянной пробкой сбитую из широких досок колоду под струей воды, дождавшись, когда она наполнится водой, сбрасывал одежду и окунался в густой подземный холод собранной влаги. Выскочив из колоды обратно к теплу подсолнечной жизни, он растирал тело полотенцем, потом сидел рядом с льющейся водой, глядя на нее. Потом шел к их домику, потом открывал стоявший на вершине храм, проходил в его безгласный покой. Долго смотрел на остатки фресок, на которых застыли навеки погруженные в свои чувства фигуры, на стрелы солнечных лучей из окон, в которых искрились вьющиеся под куполом пылинки. Вставал и выходил на покрытый соснами склон, на котором Владимир с Антоном предусмотрительно поставили несколько самым примитивным образом сколоченных скамеек.