Ну уж нет, решил он, приспособлюсь как-нибудь и еще сумею вам всем в рожу плюнуть. Да я еще книгу напишу, и тут-то ее напечатают! Стоп, – поймал он свою мысль. Это может и стать твоим спасением. Он будет просто писать о том, как он тут медленно гниет и вытащит вместе с собой всю гниль, которую сумел увидеть в других. Как опустившаяся в своей стервозности баба, он будет копаться в душах других людишек, различая там только самое убогое и никчемное. И я все равно буду прав, сволочи! – решил он.
Хам взялся за дело – начал максимально развязно переписывать свои никчемные похождения и знакомства. Но на десятой же странице он споткнулся – выходило как-то все одно и то же, да и рука не поднималась написать о том, что его бросила приблудная баба по причине его практической импотенции. Тогда он стал присочинять себе вступление в гомосексуальные связи, которых чуть ли не смертельно боялся, чудовищные сексуальные оргии…
Книга, которую не так чтобы сразу напечатали, по выходу своему имела-таки некоторый успех. Пресытившееся общество ищет удовольствия уже от мазохизма, – подумал Хам. – Я прав, сволочи!
Вышло несколько его подобных книг, и у него понемногу исчезли материальные проблемы. Какие-то газеты даже сдуру написали, что «наконец-то у русских появился писатель»… Но век интереса к нему был крайне недолог. Словно в прорубленную им дверь, за ним ломанулись другие. Бездарные сценарии дешевых фильмов авторы старались вытянуть максимально пошлыми натуралистическими шутками и положениями. Появилась целая плеяда писателей, которые создавали практически бессодержательные книги, насытив их сексуальными натуральностями и парой блаженных призывов, придающих книге вроде как и какую-то идею. Эти писатели создавали себе мировую известность, хотя не было у них ни таланта зацепить в человеке струну тоски по чему-то высокому, ни мастерства плетения сюжета, ни даже искренности озлобленного Хама.
И плюнуть бы в них своей злостью, да кто тебя сейчас услышит? – размышлял Хам. Он был первым что-то вякнувшим в нужную сторону, и толпа бросилась следом туда, и затоптала его, и теперь никто не захочет слушать, что там из-за спины стонет жалкий растоптанный молодыми и сильными. Напиши Хам свои книги всего десяток лет позже, от них отмахнулся бы любой, сказав, что это все старо и убого.
Но тут зашатался и вдруг рухнул Советский Союз. Хам успел издать на родине несколько книг, с которыми и там была примерно такая же история, лишь с запозданием по времени. Ну и пошли вы все, я все равно был прав! – снова подумал он. Хам вернулся в Москву – теперь это уже не было возвращением с поджатым хвостом… В Москве он, уже немолодой человек, устало играл роль героя своих книг на каких-то тупых тусовках, долго маялся от безделья, а потом нашел себе роль лидера небольшой будто бы и политической партии, в которую набились готовые всех поливать грязью юнцы-горлопаны, отвратительные самому Хаму.
Иногда он подходил к зеркалу и смотрел на отразившееся в нем лицо обычного худого склочного старика. Он всегда был худым и тонким, а тут черты его еще высохли, словно от постоянного напряжения, заострились. Скажет такой человечишка чего-то едкое – на него и посмотрят-то уже как на убогого… А сказать хотелось просто до боли. После того, что видел Хам в новой перелицованной российской действительности, самолюбование ранее знакомых ему деятелей советской эпохи теперь казались сейчас не более чем детской наивностью. А сейчас вокруг него, пока страна слушала про амбициозность благих намерений по ее возрождению, шло настоящее безумие от гонки за деньгами. Причем сумевшие закрепиться на каких-то маломальских высотах в этой гонке начисто пьянели: хлебнув из кажущегося бездонным источника благополучия, они поливали себя этой драгоценной влагой изо всех сил, словно сошедшие с ума от жажды в пустыне…
Хаму стал противен его родной город. Мало того, что было противно смотреть на дикую жировку тех, кто сумел сесть на денежные потоки от зарегистрированных тут сырьевых компаний и предприятий со всей страны. И считали это совершенно справедливым.
Однажды он оказался в дворцовом комплексе одного из таких деятелей. Глядя на чудовищную роскошь, он вдруг спросил хозяина: а зачем все это? Тот не смутился:
– Если нас обожествляют, мы и должны жить как боги!
Хам торопливо сказал, что куда-то торопится, и молча удалился.
Шли годы, жизнь бессемейного Хама текла как-то кисло. Наконец, какой-то противного вида доктор уныло зачитал ему его приговор: предстоящий год жизни – последний. Все, откукарекался, – со злостью сказал Хам своему отражению в зеркале, – А что хорошего-то ты прочирикал?