В предчувствии близкой смерти вдруг зашевелились два противоположных желания: первое – подобраться и плюнуть своей желчностью на что-нибудь прикидывающееся максимально святым, и второе – доказать себе, что ты можешь видеть и что-то другое, легкое и светлое, в окружающих людишках. Чтобы удовлетворить хоть какое-нибудь из этих двух желаний, он отправился по первому же найденному им в Интернете адресу какой-то секточки с собственным Учителем, где устроил скандал. Потом пошел по другому адресу – результат был тот же. Стало даже как-то неинтересно.
И тут вдруг кто-то из старых знакомых позвонил и сказал, что ему обязательно надо побывать на Светлой горе. И вот Хам добрался на катере до нужного места, поднялся серым сумрачным утром по тропинке меж сосен и увидел рядом с церквушкой домик, где на террасе сидели перед кирпичным очагом два молодых человека.
Хам даже рассмеялся, пока переводил дыхание после подъема и разглядывал этих местных жителей. Мельком взглянув на него, они продолжили заниматься своим делом: один отрезал хлеб, другой раскладывал в простенькие эмалированные чашки гречневую кашу с кусками мяса из чугунка. Вся обстановка предстоящей трапезы была довольно простая. Место чугунка на углях занял тоже эмалированный чайник.
– И это тут живет истинная мудрость, способная продлить жизнь? – наконец выпалил Хам с закипающим раздражением.
Тот, который раскладывал кашу, кивнул в ответ на вопрос и указал на второго. Потом заглянул в чугунок и сказал:
– Если мудрость будете в голову укладывать, а не в брюхо, то можно пока подкрепиться. Садитесь, я каши наложу. Хорошая каша, с порошком из грибов-галлюциногенов. Поедим и запляшем… – заговорщическим шепотом добавил он и хамски подмигнул.
Хам сел к столу.
***
«Полюбим жизнь с отчаянием обреченных»… – звучало в голове Хама, когда отвозивший его обратно катер слегка подбивало волнами на становившемся жестким с приближением осени ветру. Толчки волн отдавались тупой болью в подъеденном болезнью нутре, напоминая о скорой смерти. Он посмотрел на пробегающую мимо светлеющую от первых похолоданий воду и подумал: уйди катер вдруг под воду, как он тут будет жалко шлепаться, спасая свои последние дни? Да нет, он бы, наверное, стиснув стучащие от холода зубы, греб бы изо всех сил без всяких там задних мыслей и выполз на неблизкий берег, как средневековый вояка со сломанным мечом из кучи поверженных им назло всему врагов. И он бы любил в этот момент жизнь за то, что эта тетка устроила проверку на прочность его любви к ней.
Полюбим жизнь с отчаянием обреченных… Он уже не промчится в следующем году мимо вот этого старинного городка на берегу, где живет один его старый знакомый, кстати, тоже не очень-то и жилец.
Странно, подумал Хам, – всякого рода инвалиды, знающие, что явно долго не заживутся, смотрят на мир с какой-то детской влюбленностью, что ли. Словно готовые и одобрить любую шалость, лишь бы не злой была, и заплакать над раздавленной бабочкой. Словно глубокий старик, вдруг почувствовавший утром прилив сил и открывший глаза свои на мир сразу и с юношеским задором, и с мудростью всепонимания и всепрощения. Действительно, вечная злость на людей за то, что они далеки от твоих ожиданий, – не лучшая пища для твоего духа.
Странно, подумал он, человек цивилизованный всю жизнь радуется, что он живет тихо-мирно под присмотром медицины и закона, и ему не грозит, как его древнему предку, проиграв драку на мечах, упасть заколотым на поле какой-либо битвы. А когда он измучен какой-то немощью в дряхлой старости и ужасается медлительности прихода смерти – он жалеет, что не может встретить ее, как тот его древний предок с мечом в руке.
Он достал телефон, набрал номер этого знакомого и сразу спросил его, сможет ли он увезти его куда-то на неделю пожить одному. Поговорив, попросил высадить его тут на берег. Знакомый увез его куда-то к лесному озеру, дал топор и котелок, палатку, бросил в нее несколько одеял, наспех купленные продукты и уехал.
Первую ночь Хам проспал блаженным сном ребенка, но на утре чуть продрог и вылез из палатки, развел в тумане костер и почти до вечера просидел около огня, удивляясь, как еще долог и тих день только начавшейся осени. Вторую ночь он почти не спал, прислушиваясь к неясным звукам леса, словно неведомого ему другого фантастического мира. Утром он отправился бродить вокруг. Первые осенние дни были наполнены только им свойственной свежестью и отчаянной яркостью красок, но текли тихо, словно чувствуя свою обреченность перед близкими ненастьями и зимой. Одинокий человек разглядывал кувшинки в воде озера, деревья и растения, принимал у своего костра каких-то задорных и смешных прохожих рыбаков и охотников, вечно пребывающих в каком-то напряженном воодушевлении, слушал ночью крики осенних птиц.