– И вот тогда я и задумался первый раз, чего же мы, люди, такие наивные, – продолжил он. – Ты не смотри, что я тут живу, я раньше много где побывал. И у прибалтов работал, и в Азии, и за границей жил.
– И люди везде разные?
– Конечно, разные. Если все одинаковые будут – тогда и учиться вроде как нечему и нечего. А Боже, наверное, хотел бы, что б мы учились, а нре остолопами росли. Но вот по одиночке, на мой взгляд – каждый чудесный человек. А сойдутся в свою толпу… Боже упаси им тогда слабину свою показать! Или, как у нас часто бывает, меж собой грызться начнут. Зависть у нас какая-то дурная друг к другу – и завидовать-то нечему, а вот начнем друг перед дружкой обиды изображать. Даже не перед друг дружкой, нет, у нас другое – у нас сами перед собой чего-то пытаются изобразить. У нас мужик часто и убогим прикидывается, и крутого пытается из себя изобразить одновременно, а середины в этом найти не может. Шепни пару раз, что черное – это белое, он аж от восторга запрыгает, за тобой побежит, повторять начнет, что ты ему истину открыл. Скажи ему потом: дурак ты, что поверил – он озлобится, будет тебя же ненавидеть. А за что – за то, что правду сказал? Вот в чем наша слабость…
Старик замолчал, разглядывая рассыпавшиеся по остекленевшей воде желтые листья. Потом, видимо, выбрав что-то давно припасенное сказать, произнес:
– Почему так? Может, обидно ему, что уличили в подхалимстве? Оно, это подхалимство, нас и губит завсегда. Вот, мой дед еще рассказывал, как его бог упас от лагерей в сталинское время. Перевели его работать в Москве из одной конторы на другую работу, а через месяц вдруг как начали ту первую контору по одному человечку забирать да забирать. А тогда ведь забирали как: в конце рабочего дня все из конторы выходят, а у выхода воронок-то стоит, пара ребяток в плащах и с мордами каменными ждут кого-то. И каждый выходит и мимо них проходит, трясясь. И думаешь, никто не знал, кого их них заберут? Как бы не так. Правило такое было тогда: если начальника конторы какой-то забирали, то на следующий день брали как сообщника и того, кто к нему последний в кабинет заходил. Так у них начальник – хороший, говорят, мужик был – просидел полдня, и никто к нему в кабинет не зашел, он тут и умер – со стула упал, сердце не выдержало. Один день воронок без добычи остался. А на следующий день другого увезли.
Дед тогда как-то случайно встретился с одним из бывших сослуживцев с той конторы. Попробовал его попытать: чего там у вас? Тот шепчет: все доносы пишут друг на друга! Все в ужасе, и каждый старается первым на недруга настрочить, пока тот не успел на него донос послать. Косо глянул на кого-нибудь – а он в тот же вечер на тебя в НКВД накатает, что-де Сталина не уважаешь, потому что боится, как бы ты первым не настрочил: вдруг уже задумал, раз косо глядишь? Дед тогда ахнул: так вы, чего, не понимаете, в какой санаторий человека отправляете? Тот шепчет: да вроде и понимаем, а удержаться не можем… Через неделю и того мужичка увезли, сгинул где-то в рудниках. А дед в деревню уехал.
Дед тогда еще подумал – это он все потом уже говорил мне – что понял, почему в ту пору в лагеря шли по политическим статьям всякие конторщики, армейцы да интеллигенция творческая, как ее зовут. Остальным не до косых взглядов было! И вот над этим «удержаться не можем» он долго размышлял. Это чего ж, как будто кролики в пасть удаву чуть не сами лезут – понимают, что ужас, а убежать не могут. Ворье всякое да бандиты друг на друга доносы не писали – напиши попробуй, тебе за это в темном углу кишки выпустят. Дед так и сказал мне в конце концов: вот, говорят, культ личности был, а я считаю, это подхалимство наше природное разыгралось. Подхалим – он ведь внутри себя всегда трус. Ему надо, чтоб на него прикрикнули погромче, подхалимы сразу от этого облегчение чувствуют. Слава богу – не надо самим думать и решать чего-то, доверься барину. И чем барин погрознее, тем лучше – любую гадость холоп его именем сотворит и себя же героем выставит.
– Ну, если так считать, то у нас все перемены на этом делаются?
– Ну а чем бы и нет? Только крикнули «Даешь революцию!» – они и пошли громить усадьбы барские да друг друга постреливать. Потом заорут на них «Религия – опиум!» – они пошли церкви ломать. Потом заголосят: «Социализм – не круто, даешь капитализм!» – они и рады, как дуболомы: на миллион развалят, на копейку построят, но довольны – им новый барин сказали, что так и надо… Корень-то гнилой – вот и вихляет от одного к другому по-дурному. А всякие стервятники гниль эту за версту чуют…
– Но ведь это только в эпохи перемен?
Дед пожал плечами.
– А откуда они берутся, эти эпохи перемен? Не из-за подхалимства ли нашего? Вот увидал мужик другого барина покрикливее и бегом к нему от своего старого – вот они, наши эпохи перемен… И не факт, что ему у нового барина житье лучше будет, просто холопу хочется прислуживать тому, кто покруче. Заметь, что пока барин силен да грозен, подхалим изо всех сил перед ним пресмыкается, благодарит за жизнь счастливую, а стоит ему барскую слабость почуять, этот же подхалим первым заголосит, как он от барина настрадался.