Вдалеке грянули выстрелы. Старик выдернул мелкого окунишку, снял с блесны, бросил его обратно в реку. Поежился от вечерней прохлады, поморгал глазами, глядя на растекающийся по поверхности воды по-осеннему холодный бледно-огненный разлив заката.
– И вот чего я надумал. Подхалимы – они неблагодарные, хорошего ценить и беречь не умеют. Испытание голодом-холодом запросто выдержат – окрепнут, а вот сытостью – ну никак, сразу раскиснут. Насмотрелся я всякого в человеках, видал такую крепость, что иностранец любой и не понял бы, откуда чего и берется в таком характере. Но вот подхалимство все портит – не можем мы из-за него никак жить по уму…
***
Тот старик, что сидел сейчас в лодке рядом с Игорем, родился в старинном северном селе на большой реке, ставшем в давние годы прибежищем староверов. Выйдя в купцы и лесопромышленники, староверы отстроили в селе улицу роскошных особняков и прорыли от этих домов целую сеть сообщавшихся подземных ходов. По ним и скрылись в неизвестном направлении от жаждущих расправы толп под предводительством какого-то пьяного матроса, присланного в северную глухомань срочно организовать тут колхозы.
– Моя стратегия морская – моментальный натиск! На аб-бардажж! – кричал тот матрос, как только у него, подвыпившего, начинался зуд от желания повести куда-то своих хлопающих глазами слушателей, помахать наганом и посмотреть, на какие славные дела можно их раскрутить. Уговаривал местных крестьян создать колхоз он тоже быстро, действуя одним моментальным натиском. Приехав в деревню, с представителями сельсоветов собирал всех жителей и вкратце излагал, что надо сделать, чтобы срочно создать колхоз. Потом спрашивал: «Кто «за»? Крестьяне, как правило, чесали бороды и отвечали: «Колхоз – это, может быть, и неплохо. Но ведь посмотреть надо сначала, как у других получится, все обдумать… Куда торопиться?»
Тогда матрос клал на стол большой портфель, который всегда возил с собой, доставал из него телефонный аппарат тех времен, крутил на нем ручку, выкладывал на стол наган и, стоя навытяжку, громко спрашивал: «Товарищ Сталин! В этой деревне срывают планы партии! Они не хотят в колхоз идти! Что? Расстреливать? Всех расстреливать?»
Крестьяне-бунтовщики, слыхавшие о существовании такого чуда, как телефон, стоило ему положить трубку, сразу шумели: «Да что ты, хотим мы, хотим!» Назначали председателя нового колхоза, и посланец партии, дав указания, ехал в следующую деревню, пока до нее не дошла молва о его способе уговаривать…
– Все как-то не так… – однажды шепнула, глядя в небо, мать юного Никиты, пересказывавшая ему эту местную легенду. Никита глянул туда же на небо, перевел взгляд на глаза матери и заметил в них слезы. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог сформулировать, что же он хочет спросить. С того момента это странное ощущение летело вместе с ним по жизни и вспыхивало во всем, что укладывалось в его голову и душу. В каждом его наблюдении над жизнью отныне трепетала обратная мысль: как-то все не так, как оно должно бы быть….
Мать – это было его главным воспоминанием детства – каждый вечер молилась у крохотной иконки и шептала непонятные фразы. Он и сам взял было почитать эти непонятные фразы в истрепанной книжке Нового завета, и казалось ему, смысл писания становится ему все яснее от страницы к странице, пока он не остановился на Нагорной проповеди и никак уже не мог читать дальше.
Бог говорил: не противься злому, и когда ударят тебя по одной щеке – подставь другую, люби ненавидящих тебя. Никита понимал, что есть тут какая-то не подвластная пока его уму мудрость, которая явно доказана чьим-то житейским опытом, но как-то ясно сформулировать для себя ее не мог.
С детской горячностью он бросился однажды разнимать дерущихся товарищей – кончилось тем, что он наполучал синяков от каждого из них. Он утирал слезы, глядя вслед уходящим обидчикам, которые уже и забыли о причине своей драки, и мысль о том, что все как-то не так, как должно быть, билась в его голове с отчаянием пойманной в клетку птицы.
Подросши, Никита пытался было обосноваться в своем поселке. Женился на толстоватой рябой девчине с испуганным лицом, которая и не чаяла найти себе путного жениха. И не то чтобы любовь толкнула его к ней – нет, скорее в нем просто слишком рано накопилось то чувство, которое обычно копится уже у сорокалетних не очень удачливых в семейной жизни людей – жажда дать свободу нерастраченному еще потенциалу любви и нежности. Пусть и нерастраченным-то остается какой-то мизер, а вот кажется, что только дай ему волю – и польется такой поток будоражащих и дающих молодость ощущений… Чувство это часто провоцирует сорокалетних на самые большие в их жизни ошибки, впрочем, бывают и счастливые исключения.