Сразу становится ясно, что он вовсе не пьян, не обдолбан и – самое главное – не беспомощен.
Но уже слишком поздно. Красно-оранжевые сполохи летят быстрее, чем велосипедная цепь, чем метательный нож. И конечно, они быстрее, чем несколько испуганных мальчишек, бросившихся врассыпную.
Слишком хлипкий для хорошей драки человек со спокойными, чуть снисходительными глазами уходит в сторону набережной. Он что-то напевает на кэлинге – словно подбирает слова к мелодии, вертящейся в голове.
Он замолкает на секунду, потом чуть улыбается – строчка вписывается хорошо.
Он идёт, напевая на ходу, и иногда прищёлкивает пальцами в такт:
«…Я возвращаюсь в мой город».
Глава 8. Субстанция
Прошло уже больше недели с нашей неудачной ночной вылазки. Как я и думал, банда Кори немного угомонилась (мы по-прежнему называли это сборище бандой Кори, хотя он-то там, очевидно, был мелкой сошкой). Мы вели себя хорошо. Наверное, длительное следование предписаниям мне на пользу не пошло. Наверное, когда Кейн в очередной раз вышел и попросил ничего не трогать, я подумал: «А почему, собственно?»
Хотя точно уже не помню, что я там подумал.
Проигрыватель представлял собой плоский серебристый ящик с углублением в центре. В углубление клались прозрачные разноцветные шарики – кристаллы, на которые записывалась музыка. Они работали по тому же принципу, что и древние сонотиции. В смысле, лет этак триста назад переговорные устройства представляли собой похожие кристаллы. С их помощью можно было обмениваться только текстовыми сообщениями, причём сначала надо было петь своему кристаллу последовательность нот, которая присваивалась кристаллу собеседника. И потом пелось само сообщение. Ну, то есть, надо было ещё и специальную мелодию каждый раз сочинять. Понятное дело, пользовались ими только звукомаги. Потом кто-то додумался прицепить к ним что-то вроде музыкальной шкатулки. Теперь звук воспроизводился с помощью кнопок и сообщался сразу кристаллу. Сонотиции стали проще в обращении и получили новое название – чиави. Первые экземпляры издавали резкий звон, похожий на звук велосипедного звонка, поэтому сам процесс создания связи назывался звонком.
А то, что теперь называлось сонотициями, служило для записи и хранения звука. На больших кристаллах, воспроизводимых с помощью проигрывателей, хранились сборники произведений. А маленькие плееры, вроде тех, что носили мы с Эгле, проигрывали отдельные песенки. Кейн перезаписывал их на крошечные шарики, я даже видел их вне плеера. Поэтому приблизительно представлял себе, какого цвета моя музыка и какого цвета музыка Эгле.
Интересно, с чем ещё работает Кейн?
Я аккуратно отодвинул замочек с дверцы, прикрывающей углубление, где хранились кристаллы. Один из них тут же выпал, я едва успел его подхватить.
Какой же он был странный. Я поднёс его ближе к свету и заглянул вглубь. Внутри клубились запертые в цвете звуки – серебро, тускло блестящее под больничной лампой, болотная зелень и тьма облачного новолуния.
Почти не осознавая, что делаю, я осторожно убрал золотистый кристалл из гнезда проигрывателя. Голос в моих наушниках прервался на полуслове. Секунду спустя музыка зазвучала снова. Но на этот раз она была совершенно другой. Тёмной и тяжёлой.
Я замер. У меня немного кружилась голова. Казалось, это она теперь – кристалл, в котором клубятся серебро, тьма и зелень. Теперь я знал также, что этот серебряный тёмный дым очень вязкий. Я всё выдыхал его и не мог выдохнуть. Шевелиться было попросту опасно – я мог запросто упасть и что-нибудь разбить.
А потом появилось это.
Я внезапно осознал, что жить мне, пожалуй, не стоит. И не только мне.
Ох. Это же очевидно. Проблема даже не в una corda. В этом смысле я, пожалуй, действительно наравне с остальными. Весь этот мир – насмешка. Надо же. Я так долго этого не понимал. В какой-то степени, я заставляю людей думать, что в их жизни есть смысл. Кейн вот, например. Он думает, что делает большое, важное, трудное дело, когда ищет способы лечения una corda. Проблема в том, что в моём существовании никакого смысла нет.
Жить так, как хотелось бы, всё равно не получится. Наверное, это вообще никому не удаётся. Счастье – ожидание счастья, но что толку, если сам себя я счастливым не чувствую.
Опять же, кто вообще сказал, что люди должны быть счастливы…
Хлопнула дверь.
– Ну как? – деловито поинтересовался Кейн, проносясь мимо меня к своему столу.
Я тупо посмотрел на золотистый кристалл в гнезде. Когда я успел вставить его обратно? Насколько могло растянуться это мгновение, в которое Кейн открывал дверь?