И мне, конечно, поплохело. Потому что я понял одну вещь – «дятлы» тут совершенно ни при чём. Из четвёртой кофейни, когда мы двигались мимо, вышла девушка. Она слишком сильно толкнула дверь, та распахнулась с громким стуком… попав точно в сильную долю. Собрав всю свою смелость, я прислушался к звукам улицы. Так и есть. Они звучали аккомпанементом голосу Марсена.
Это было ужасно.
Впрочем, Эгле очень понравилось.
– Продолжать? – спросил Марсен у неё, когда мы миновали спуск.
Эгле сморщила нос и помотала головой:
– Ты погоду портишь. Можно сделать обратно?
– Конечно, – легко согласился Марсен. – Сделай.
Разумеется, это была всего лишь очередная дурацкая шуточка. Но Эгле серьёзно кивнула, точно Марсен на самом деле уполномочил её менять погоду. Как будто он отдавал ей не небо, а сочинение на проверку. Ей не понравился там какой-нибудь деепричастный оборот, и вот она просит разрешения перестроить фразу.
Эгле посмотрела на тёмные тучи, вытянула вверх руку с поднятым указательным пальцем – будто прицеливалась. Пропела строчку на кэлинге, что-то насчёт грома и молний, которые очень-очень пугают. Я даже вспомнил, что слышал эту песню, она была у Эгле в плеере – тогда, в автобусе.
В первый момент я удивился только тому, что у неё такой высокий и чистый голос. А дальше – только бормотал про себя: «Совпадение, совпадение, совпадение, сегодня целый день дует ветер, погода меняется каждые две минуты, ну, это же Ленхамаари, тут погода меняется каждые две минуты, совпадение, совпадение…»
И понимал, что это неправда.
Не знаю, сколько времени понадобилось ветру, чтобы растащить тучи. Очень мало – вот всё, что я осознал.
Эгле ахнула, прижала ладони ко рту. Обернулась к Марсену:
– Как ты это сделал? Я ни звука не слышала.
– А это и не я, – развёл руками Марсен. – Непотребства я прекратил у последней кофейни.
Тут уже мы оба вытаращились на него непонимающе. Он нам в ответ, конечно, улыбнулся.
– Заклинания не поются тайком, Эгле. Даже в шутку. На них всегда есть кому реагировать, особенно при таком ветре. Но, конечно, – он бросил на меня быстрый взгляд, – можешь считать всё это простым совпадением, Сим тоже сейчас пытается себя в этом убедить.
В глазах Эгле, когда она посмотрела на Марсена, была странная тоска. Очень понятная мне тоска.
– Не надо, – мягко сказала она каким-то чужим голосом, – не надо.
Секунд через двадцать я осознал, что злюсь. Очень злюсь. Злюсь, как никогда в жизни.
Я ненавидел это с самого детства. У взрослых есть один плюс – они придумывают сказки. И один минус – они сами выбирают время, чтобы сказать тебе, что чудес не бывает. Они думают, что лучше знают, когда ты к этому готов. Почему-то они считают, что создать иллюзию чудесной дружелюбной реальности, а потом зверски уничтожить её у тебя на глазах – это такой этап становления личности, без которого ну вот никак. Может, они и правы. Только непонятно, когда им верить, а когда нет. Они учат тебя, что врать нехорошо, а потом попрекают за то, что ты не слишком изворотлив. Они учат тебя защищать слабых, а потом пишут замечания в дневник за драки. Это не твоё дело, понимаешь, это его дело. Может, он вообще сам нарвался.
И да, если спросить: «Так значит, не всех слабых надо защищать?», они ответят. Закатят глаза и воскликнут: «Ах, юношеский максимализм!»
И ты понимаешь, к чему ведёт вся эта дрянь. Добро пожаловать во взрослый мир. В мир беспомощности. В мир двойных стандартов и идиотских отмазок. В мир, где честность, дружбу, привязанность можно назвать такими словами, что…
Что можно просто сразу повеситься, если ты с кем-то дружишь, с кем-то честен, к кому-то привязан. Всё это будет характеризовать тебя как неудачника.
Марсен, конечно, был не из таких. Он был хуже. Особенно я ненавижу «героев на один день», которые стремятся вернуть иллюзию чудесной реальности. Пусть малютки порадуются, им ведь и так недолго осталось. Эти «герои» точно знают, что малютки ни за что не решатся повторить чудо сами. У них кишка тонка посмотреть в лицо разочарованию. Но зато проживут остаток бессмысленной жизни с надеждой, с верой в чудо, с этим чёртовым драным дрессированным и кастрированным котом Шрёдингера – было или не было?
Я встал рядом с Эгле, перед Марсеном.
– Крючконосый, – начал я, – если ты ещё не понял, мы больны. Возможно, никогда не вылечимся. Мы никогда не будем заниматься звукомагией и не будем творить чудес. Нужна публика – убирайся туда, где понимают кэлингу. Хочешь играть с нами в поддавки, чтобы мы чувствовали себя людьми… – Я объяснил ему, куда он может засунуть свою жалость.