– Впервые в жизни благодарен за свой собственный нос, в смысле, опыт, – сказал я.
– Если такой нос достался мне вместо потребности бухтеть по любому поводу, то я тоже очень рад, – усмехнулся Марсен.
Скотина.
– Ладно, – буркнул я. – А что насчёт Эгле? Кто ты для неё в таком случае?
– Просто костыли, – пожал плечами Марсен. – Возможность тренироваться, пока она не услышит своё собственное звучание. Если я рядом, она не боится, что у неё не получится. В принципе, это может быть любой другой звукомаг. Думаю, я – даже не самый лучший вариант, иначе Альбин выбрал бы меня в качестве донора. Проблема Эгле только в том, что она не знает этого о себе. Она не знает, что способна на звукомагию. К счастью, она умеет играть по-настоящему. И когда она решила по-настоящему сыграть в звукомагию, у неё всё получилось. Честно говоря, самому было интересно, разгонит она тучи или нет.
Я остановился. Потому что снова готов был провалиться сквозь землю. Какой же я дурак… Ну как, как до меня не дошло?! Всё это время я думал только о том, что при Марсене Эгле может бегать и смеяться, и укорял себя за то, что лишаю её радости.
И снова оказалось, что я его не понял. Я-то думал, Марсен просто хотел показать Эгле, что можно творить со звукомагией. Подарить чудо авансом. А она, выходит, действительно сама со всем справилась.
– Почему… почему ты не сказал всего этого при ней?
Марсен наконец-то соизволил проявить эмоции. В частности, устало вздохнул.
– А тебе что, так хотелось снова сесть при ней в лужу? – язвительно поинтересовался он.
– Да кому какое дело, – пробормотал я, – ты ведь мог убедить её, что…
Марсен отмахнулся, поморщившись.
– Она и так уже мне не поверила. Нет ничего глупее попыток убедить птицу в том, что она умеет летать. Разве что унижать человека с синдромом una corda. Перед его лучшим другом.
О чистые квинты. Так вот кто у нас тут самый ужасный злодей. Вот кто опять всё испортил. Эгле была в шаге от самого настоящего чуда, почти держала его в руках, просто испугалась в последний момент. А я наступил на него и как следует потоптался. Чтоб ни искорки не осталось. Это я умею. Глушить и давить – это по моей части.
– Хватит, – попросил Марсен, – если бы я хотел, чтобы ты сам себя загрыз, я бы всё высказал при Эгле. Просто вы оба не знаете одну важную вещь, её даже не все звукомаги знают. Правильно говорить: «Ничего страшного, что ты не знаешь». Но на самом деле, это ужасно. В большей степени для звукомагов, наверное, но для вас тоже – ничего хорошего.
– Чего я там ещё не знаю? – вяло спросил я.
Честно, моя бы воля – я бы перестал дышать здесь и сейчас. Но голос, который поддерживал во мне жизнь, звучал ближе, чем когда-либо. И продолжал поддерживать жизнь, я всё ещё был его эхом.
– Нет никаких великих пророков и избранных, – очень серьёзно сказал Марсен. – У звукомагии нет воплощения. Она не выбирает себе любимчиков. Звучит всё существующее. И я. И ты. И Эгле тоже звучит.
– Ну да, – фыркнул я, – мы все звучим одинаково. И ребята, которые участвуют в поединках, звучат так же, как мы. Главное, они сами с этим согласятся и вовсе не попытаются набить тебе морду, если ты им об этом скажешь.
Марсен нетерпеливо прищёлкнул пальцами.
– А я о чём? Большая часть людей умрёт от защемления гордости, если им сказать, что звукомагия – вовсе не их домашнее животное.
– Всегда думал именно так, – сказал я, неопределённо поведя рукой в воздухе. – Укрощение стихии… что, нет?
Я смущённо умолк, потому что Марсен второй раз с момента знакомства смотрел на меня как на больного. Причём, опять-таки, к una corda эта болезнь не имела никакого отношения.
– Нет никакой стихии, которую надо укрощать, – отозвался он, чуть нахмурившись. – Чудесное вообще не имеет отношения к принуждению. Музыка звучала до них, звучит в них, будет звучать после них. И, представь себе, не умолкнет, даже если кто-то из них попытается применить соответствующие заклинания. Даже если все люди разом оглохнут. Разом замолчат. Но нет, живёт и здравствует эта удивительная традиция – ограничить поток игольным ушком, назвать его в свою честь, всю жизнь расширять игольное ушко до размеров отверстия в блок-флейте и гордо называть это непрерывным развитием!
Судя по интонациям, у него есть знакомые, которые именно так и делают, отрешённо отметил я. Как ни странно, сейчас мне заметно полегчало. Как будто бы сердитый, но лёгкий ветер ворвался в очень душную комнату.
– Разве символ Мелодии Духа – не флейта? – поинтересовался я. Не без ехидства, конечно.
– Именно! – воскликнул Марсен. – Видишь? Ты и сам бы до всего дошёл, если бы хоть на пять минут в день отвлекался от своей una corda.