Монотонность дороги притупляла чувства. Джинни словно погрузилась в транс, прислушиваясь к своим шагам, как к тиканью секундной стрелки: тик-так, тик-так, левой-правой, левой-правой... Сколько времени прошло? Сколько шагов минуло? Джинни встряхнулась, огляделась и наконец заметила, как изменился пейзаж. Кругом раскинулись то ли невысокие холмы, то ли высокие кочки. Можно было подумать, что земля тут когда-то была водой, но однажды волны застыли. Даже цвет травы напоминал об озере или реке: все кругом поросло бирюзовым клевером. Кое-где росли деревья, и листья на них тоже отливали бирюзой, но не это удивляло в них больше всего. Деревья росли вверх только до определенного предела, а затем загибались книзу, образуя подобие арок. Вокруг листьев порхали сине-зеленые бабочки: они то присаживались на ветки, то ныряли под завесу листвы, чтобы через мгновение показаться с другой стороны арки. Джинни поймала себя на том, что ей тоже, как бабочке, хочется порхнуть под бирюзовый полог. Однако ловцы держались подальше от загадочных деревьев.
Больше ничего примечательного в пейзаже не было. Лишь вдалеке виднелась белая дымка, похожая на громадного спящего медведя: не то гора, не то облако. Медвежья холка озарилась розовым светом. Близился час заката.
Чтобы снова не впасть в оцепенение, Джинни взялась перебирать в голове песни, выученные за время учебы в «Жрецах гармонии». Оказалось, она помнит не так уж мало — около полсотни мелодий. Но среди них, как назло, не было ни одной болеутоляющей. Все больше шутливые куплеты или баллады о ловцах.
Папа оступился и чуть не упал, Джинни едва успела подставить ему плечо. Взглянув на отца, она почувствовала болезненный укус жалости. К потному лбу прилипли черные пряди, так что казалось, будто они нарисованы дегтем. Челюсти были крепко сжаты, а в глазах... Джинни еще никогда не видела у папы такого взгляда. Его глаза могли быть грозными, веселыми, скептическими, но они всегда оставались ясными. А сейчас в них плескалась какая-то муть.
Джинни почувствовала, как внутри задрожала знакомая струнка. Гнев. На ловцов, на себя, на весь мир.
— Помогите ему! — хрипло выкрикнула она. Как ворона каркнула.
Отряд остановился. Йон, Зюйд и Луций повернулись на крик. Принц хотел подойти, но Йон удержал его — так же, как утром удерживал Фиделис. Луций замер, не решившись сбросить руку командира с плеча.
— У него больше нет сил, — продолжила Джинни. — Боль вернулась, и не просто вернулась, она усилилась. Сделайте что-нибудь!
— Хм, — Йон вразвалку пошел к ней. — Ты как-то неправильно просишь. Попробуй еще раз.
Эти слова послужили ветром, раздувающим пламя. Джинни резко села на холмик и скрестила руки на груди. Отец устало опустился рядом.
— Я больше не буду готовить. И подчиняться не буду. И не сойду с места, пока вы не поможете моему отцу! Пока она, — Джинни мотнула головой в сторону Ошаки, — не споет свою песню.
Йон закатил глаза.
— Девушка и ребенок в одном лице — что может быть хуже? — пробормотал он. — Ну ладно, оставайся. А мы продолжим путь. Вместе с твоим отцом, конечно. Вставайте, господин Гордий. Не заставляйте применять силу.
— Йон… — заговорил Луций.
— Помолчи, малец, — осек командир.
— Слушай, Йон, — подал голос Зюйд. — Пленник неважно выглядит. Мы же не хотим его заморить?
— Для нравоучений у меня есть Фиделис, — ответил Йон и пристально посмотрел на напарника. — Скажи мне, рыжий, что мы делаем с эфритами? — командир раскинул руки так, будто стоял на сцене.
Зюйд открыл рот, но Ош, до сих пор молчавший, ответил быстрее:
— Убиваем, — бросил он через плечо. Совсем негромко, но все услышали.