— Я не мучил. Только убивал, — говорит Ош и возводит копье.
Я здраво оцениваю наши шансы. Чтобы ранить широкрыла, нужно стрелять под особым углом — иначе их броню не пробить. Мы с братом частенько думали: вот бы сделать доспехи из перьев широкрыла. Может, он сейчас вспомнил об этом? Не хочу думать, что брат хочет убить птиц лишь потому, что хочет убить.
Зря я вообще о чем-либо думаю. Очень зря. Я понимаю это, когда слышу характерное «вух». Это топор рассекает воздух.
Ош рычит и падает в снег.
Разум отключается, тело действует само по себе. Разворачиваюсь, вижу темный силуэт Маски, выпускаю стрелу. Пробиваю полу плаща. Приседаю, выхватываю из-за голенища нож. Маска бежит, петляя. Мелькает между деревьями. Не попаду. Тело хочет преследовать, но тут снова включается разум. Ош стонет.
Брат плох, урод в маске почти отхватил ему руку. Из раны льет, как из сточной трубы в ливень. Топор валяется рядом. Надо спеть песню, чтобы остановить кровь. Мысли в голове путаются. Как там мама учила? «Куу-ре, жеру-ме…». Нет, это же колыбельная. Эфрит побери!
— Лети, — говорит Ош. А, может, не говорит. Мы давно понимаем друг друга без слов.
Вот, вспомнила! Быстро шепчу ему прямо в рану, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Ка-рра, ка-рра, зецу томоно, ка-рра, ка-рра, зецу нойгеро…
Ош поднимает здоровую руку и толкает меня.
— Лети.
Я понимаю: брат прав. Надо пошевеливаться. Предупредить отряд и привести помощь. Ош слишком слаб, чтобы сдвинуться с места. Он лучше всех обращается с оружием и хуже всех переносит ранения.
Хватаю топор, рублю еловые ветки. Кровь брата течет по моей руке. Надо накрыть Оша на случай, если Маска вернется или широкрылы решат глянуть, кто шумел на пригорке. Вряд ли эта троица насытится одной кабанидзей.
— Я скоро, — говорю я и взмываю над деревьями. Если повезет, широкрылы меня не заметят. Закончат пир и улетят. Если дважды повезет, улетят куда-нибудь подальше.
— Уууррээ! — разносится над рощей, и я слышу хлопанье крыльев за спиной.
Глава 16
ОБЛАКО ЖЕЛАНИЙ
— Подведем итоги, — Йон ходил из стороны в сторону. — Трое ранены. Один тяжело, другие терпимо. Пленник сбежал. И в довершении всего, — он остановился и указал на небо, — начался рассвет.
— О да, рассвет — это самое чудовищное, — сказал Зюйд и поморщился. Похоже, он не собирался шутить — просто вырвалось.
— На то, чтобы залечить раны и восстановить силы, уйдет... часа четыре? — Йон вопросительно посмотрел на Ошаку.
Та кивнула, не отвлекаясь от дела. Вот уже полчаса она пела на древнегулльском, положив голову брата себе на колени. В песне часто повторялось слово, похожее на «кару». Можно было подумать, что Ошака не лечит рану, а призывает Фортуну кого-то покарать. Грубоватый древнегулльский идеально подходил для угроз и проклятий.
— Четыре часа, — повторил Йон и покачал головой. — За это время эфриты доберутся до Облака. Мы не просто потеряем фору, мы отстанем.
— Ну, на эфритов тоже может кто-то напасть, — сказал Зюйд. — Маска-то на два фронта работает.
— Слишком опасно полагаться на Фортуну. И про Маску ничего нельзя сказать точно. Как думаешь, — он взглянул на Фиделис, — сможешь снова подглядеть за краснохвостыми?
Она прислушалась к себе.
— Нет. Не получится. Слишком мало времени с прошлого раза, — в ее голосе слышались извиняющиеся нотки.
— Тогда нам лучше разделиться, — сказал командир. Было видно, что решение далось ему непросто.
— Ты предлагаешь оставить Оша с Ошакой в лагере? — спросил Зюйд.
Ошака ничего не сказала — иначе ей пришлось бы оборвать песню — но глянула недовольно.
— Да, предлагаю. Решать будем вместе. Зюйд?
— Ош и Ошака — наши лучшие бойцы. Но бойцы не понадобятся, если мы сохраним фору. Так что я за, — сказал рыжий ловец и, повернувшись к Ошаке, развел руками. — Прости, дорогая.