Паулина немедленно перебила:
— Безмозговка! Ну как можно быть такой бестолочью? Я не разрешала тебе говорить, тупая ты образина, вот и помалкивай, — выдав тираду, от которой у новеньких фрейлин глаза полезли на лоб, принцесса переключилась на Бэф. — А ты — вылитый заяц-большеглаз, только гораздо уродливее! Или нет, ты больше похожа на мою сумасшедшую тетю Скрибонию, которая живет у нас в подвале. Она жутко воет по ночам и гремит цепями. А иногда сбегает, пробирается в комнаты фрейлин и царапает им шеи грязными когтями. В общем, я буду звать тебя Шизанутая. Или просто Шиза.
— Как вам угодно, ваше высочество, — бесцветным голосом ответила Бэф.
Джинни изумленно уставилась на подругу, а Паулина фыркнула.
— Так, ну а ты у нас, похоже, самая скучная, заурядная и ничего из себя не представляющая, — взгляд принцессы переметнулся на Джинни. — Синие волосы — вот и все, что в тебе интересного. Как же тебя назвать? — Паулина взглянула на куклу с золотыми волосами, которой недавно наливала несуществующий чай. — Ты такая неинтересная, что даже имя тебе придумывать неинтересно. Будешь, значит, просто Синеголовая.
Джинни прямо, не мигая посмотрела на Паулину. Она чувствовала, что нужно что-то сказать, возразить, но все слова улетучились из головы под натиском ослепляющей, жгучей ярости.
«Синеголовая». Прозвище, придуманное принцессой для Джинни, звучало совсем не так обидно, как «Безмозговка» или «Шиза». И это почему-то стало последней каплей. Если бы Паулина обозвала только ее, нахамила только ей — возможно, Джинни смогла бы стерпеть. Но никто не имеет права оскорблять ее подруг. Ни принцесса. Ни сам король.
Джинни сжала кулаки и шагнула вперед, готовая обрушить гнев на голову с буклями. И даже повыдирать эти букли ко всем эфритам.
Но кинуться на принцессу ей не позволили. Джинни замерла, почувствовав, что ее схватили за руки с обеих сторон. Правую мягко и крепко обхватила Бэф, левую стиснула Весения. Джинни обернулась, нахмурившись. Зачем они держат ее? Бэф выдавила слабую улыбку и медленно покачала головой.
— Простите, ваше высочество, — незнакомым елейным голосом заговорила Весения, — я могу к вам обратиться?
— Спрашивай так: «Безмозговка может ляпнуть какую-нибудь глупость»? — сказала принцесса и хрипло хихикнула.
Весения еще крепче, до боли, стиснула пальцы Джинни, подавая знак: терпи и не вмешивайся.
— Простите, ваше высочество, — смиренно повторила Весения и с придыханием произнесла: — Безмозговка может ляпнуть какую-нибудь глупость?
У Джинни от этих слов и интонации, с которой они были сказаны, побелело в глазах. Слышать такое было невыносимо. Чтобы Весения — гордая и своенравная Весения — стала унижаться перед кем-то? Да никогда! Как у нее только язык повернулся, чтобы произнести эту кошмарную, отвратительную, невозможную фразу.
Происходящее казалось дурным сном. Джинни задрожала от переполнявшего ее гнева и сжала зубы, чтобы не прокричать принцессе в лицо все, что о ней думает.
Паулина махнула мускулистой рукой, разрешая Весении говорить. В воздухе отчетливо послышался звук рвущихся швов.
— Ваше высочество, вы дали нам такие остроумные и точные прозвища, — пролепетала Весения. — И мы не останемся в долгу, — тут ее голос преобразился как по волшебству, и Весения заговорила зло, бодро и весело: — Как вам больше нравится? Злыдня? Страшила? Хрюшка в рюшках?
Джинни моментально перестала дрожать. Взгляд прояснился, ярость куда-то схлынула, и желание накинуться на принцессу тоже исчезло. Стало легко и смешно — как бывает зимой, когда крикнешь «Будь что будет!» и несешься на санках с высоченного холма за границей Сапфирового города.
Паулина замерла на мгновение, а потом медленно опустила веер. Под ним обнаружились едва заметные усики, волевой подбородок с ямочкой и широкая ухмылка. Лицо, несмотря на обрамление буклей, было совершенно мальчишеское.
— Ты это слышал, Мёб! — восторженно произнес тоненький, как скрипичная струна, голосок.
Кукла, которой лже-Паулина наливала воображаемый чай, повернулась к девочкам и уставилась на них живыми, озорными, пронзительно синими глазами.
— Еще бы, — парень, переодетый принцессой, уже не пищал. Голос у него все равно был высокий, но довольно приятный. — Просто блестяще!