Оба отражения теперь стояли совсем близко. Казалось, они прижимаются к зеркалу с обратной стороны, и могут вот-вот прорваться в реальный мир.
— Лучший подарок для нас — разбитое сердце, упакованное в тысячи осколков зеркал, — заговорила ненастоящая Бэф. Ее шипяще-свистящий голос вызывал только одно желание: поскорее заткнуть уши. — Стоит лишь той, кто примет наше условие, посмотреться в зеркало — и оно треснет, лопнет, разлетится на кусочки. Так будет, пока она не разобьет чье-то сердце. После этого проклятье спадет.
— Кто из вас пойдет на это? — глаза Джинни-из-зеркала, как теннисные мячики, запрыгали влево-вправо.
— Молчи, Бэф! — на всякий случай сказала Джинни, услышав, что подруга набрала воздуха в грудь.
Внутри будто маятник качнулся: а стоят ли дары гербионов таких жертв? Но снова усилием воли Джинни отмела сомнения. Раз пошла этой дорогой — иди до конца.
И тут она вспомнила про веер. А что если Весения тоже обладает древним волшебством? Например, может отпугивать призраков с помощью веера, исчерканного подводкой для глаз? Чем это хуже умения создавать живые оригами или слышать музыку сломанных шкатулок?
Джинни взмахнула рукой и раскрыла веер перед зеркалом — жестом, каким игрок раскрывает свои карты, зная, что уже выиграл.
— Что вы на это скажете?
— По рукам, — хором ответили отражения.
В ту же секунду оба призрака исчезли, а вместе с ними пропало и зеркало. Осталась только громоздкая рама и непроглядная чернота за ней. Джинни нетерпеливо повернула к себе другую сторону веера, чтобы узнать, что написала Весения, и у нее подкосились ноги. Там было всего одно слово: «Я!».
Не зная, какой откуп потребуют очередные призраки, Весения решилась на храбрый, почти безрассудный шаг. И обрекла себя на проклятье… Или это она, Джинни, обрекла свою подругу?
У Джинни в горле встал ком, и чувство вины всколыхнулось внутри, как огонь на ветру. Обернувшись к Бэф, она молча сунула веер ей в руку и вошла в раму. Говорить, обсуждать случившееся — просто не было сил.
Ступени закончились. Перед Джинни простирался длинный, насколько хватало глаз, коридор со сводчатым потолком. Слева и справа, вставленные в бронзовые держатели, коптили факелы. При свете огня стены, пол и потолок, сложенные из багряного камня, казались напитанными кровью.
Стараясь ни о чем не думать, Джинни пошла вперед по тоннелю. Она знала, что оборачиваться не имеет смысла. Наверняка увидишь только темноту в пустой зеркальной раме. А если, оглянувшись, напорешься взглядом на Бэф — еще хуже. Захочется раскиснуть и повернуть назад.
Уже хочется.
— Надеюсь, эти дары того стоят, — стараясь приободрить себя, вслух произнесла Джинни.
В конце коридора как будто стало темнее. Джинни прибавила шаг, вглядываясь вперед подобно мореплавателю, высматривающему берег во время шторма. Факелы, горевшие в глубине тоннеля, качнулись и погасли, оставив после себя росчерки тусклого дыма. Затем погасли следующие, и еще одни, и еще. Они тухли все быстрее, как свечки на именинном торте. Джинни остановилась, тревожно наблюдая, как к ней приближается тьма. Факелы, горящие справа и слева от нее, вздрогнули — и остались гореть.
— Эти дары того стоят, — произнес из тьмы певучий женский голос. — Осталось понять, стоишь ли ты их.
Джинни порывисто шагнула к стене и, схватив факел обеими руками, выдернула его из держателя. Лицо окатило жаром. Подняв факел над головой, Джинни заозиралась по сторонам. Никого.
Тьма цокнула языком, и огонь, напоследок вспыхнув ярче, погас.
— Лучше стой, где стоишь, если не хочешь лишиться последнего источника света.
Джинни покосилась на огонь, ровным столбцом горящий на соседней стене, и выставила погасший факел перед собой, как дубинку. Она и не думала угрожать призраку. Просто, стоя с тяжелой палкой наперевес, чувствуешь себя немного увереннее.
— Что тебе нужно, призрак? — спросила Джинни. В голове мелькнуло: «Пусть забирает, что хочет, и катится! Лишь бы все это поскорее закончилось!». Крежик не говорил, сколько призраков охраняют подземелье, но Джинни чувствовала: этот — последний.
— Позволь вначале представиться, — выдохнула Тьма. В воздухе запахло не гнилью и не затхлостью, как можно было ожидать, а перечной мятой. — Ты уже имела честь познакомиться с моими собратьями: повелителем ночных кошмаров, от которых стынет кровь, и духом разбитых сердец, что стремится разрушать все прекрасное. А меня можешь считать королевой. Королевой раздора.