И все-таки роща и тихий водоем, спрятанный в ней, были по-своему прекрасны. Меланхоличная красота папиной Обители раскрывалась медленно и столь же медленно, не приводя в восторг, входила в самое сердце. Когда Джинни прочувствовала эту красоту, ей — первой ненавистнице классической музыки — вдруг захотелось, чтобы сейчас зазвучала какая-нибудь симфония. Погладив гладкую и холодную кору белого дерева, коснувшись пальцами студеной воды и немного посидев на берегу, Джинни поняла, зачем папа сделал свою Обитель такой.
Чтобы ему было, где погрустить.
Покинув Обитель в тот раз, Джинни сделала важное открытие: когда выходишь из чужого убежища, оказываешься там, где сейчас находится его владелец. Отец сидел в кресле, в своем кабинете, и был погружен в чтение каких-то бумаг. Джинни, бесшумно возникнув у него за спиной, прошмыгнула за дверь.
Теперь, снова очутившись здесь, она будто вернулась в какое-то родное и хорошо знакомое место. Место, где в каждой детали чувствовался отец.
Правда, его самого тут не было.
Зато был Луций.
Он сидел довольно далеко, там, где земля уходила вверх, чтобы потом опуститься к воде, и прижимался спиной к большому дереву. Ствол почти полностью скрывал принца, и только волосы, спутанные ветром, слегка выглядывали из-за белоснежной коры. По волосам-то Джинни его и узнала — никого более златокудрого она в жизни не видела.
Краткий прилив радости сменился волной гнева. Папа никогда не приглашал ее в свою Обитель. А этого — пожалуйста! И не просто пригласил, а оставил тут одного. Как же несправедливо!
Джинни, сжав кулаки, устремилась к Луцию. Надо подкрасться и хорошенько треснуть его в ухо, пока не ожидает. Или за волосы дернуть. Пусть это будет в стиле Лимма, застрявшего в восьмилетнем возрасте, все равно. Нужно немедленно сделать что-то, чтобы обида перестала ворочаться в груди, как разбуженный посреди зимы северо-изумрудный медведь.
Стоп, а это еще что такое?
Не только Джинни собиралась напасть на принца. Справа к Луцию, выбрасывая длинные тонкие щупальца, неторопливо подбиралось нечто.
При взгляде на чудовище у Джинни защипало в глазах. Шарообразное тело излучало пронзительный синий свет, по подвижным щупальцам блуждали черно-голубые вспышки, и в целом существо напоминало сгусток живой энергии, страшный и прекрасный одновременно. Смотреть — больно. Отвести взгляд — почти невозможно.
— Луций! Беги! — что было сил закричала Джинни, недоумевая: спит он, что ли? Чудовище не таилось и подбиралось к жертве в открытую. Луций должен был его видеть. И, тем не менее, не двигался с места.
Не чувствуя собственного тела, будто оно стало легким, как у бумажной фигурки, Джинни понеслась вперед. Она слепо натыкалась на деревья, словно хотела растолкать их. Глаза слезились, но Джинни не отводила взгляда от чудовища. Вот оно в метре от Луция, вот в полуметре. Сверкающее щупальце тянется к его ноге, вот-вот коснется…
Времени на то, чтобы наэфрить какое-нибудь оружие, у Джинни не было. Да и ничего страшнее поварешки она все равно создавать не умела. Заметив боковым зрением длинную гибкую ветку, которая валялась в траве, Джинни подхватила ее на ходу и ринулась на чудовище. Хлестнуть бы его так, чтобы скатилось в озеро! Она замахнулась, как кнутом, но нанести удар не успела — кто-то больно сжал руку.
— Ты спятила?! — крикнул Луций, дергая Джинни к себе.
Лицо принца оказалось совсем близко. Губы стиснуты, брови нахмурены, а глаза метают молнии. Джинни лишь на секунду задержала взгляд на сердитом лице Златовласки и резко повернулась к чудовищу, с трепетом ожидая, что увидит лишь ослепительный свет — так близко оно окажется.
Однако чудовище не продвинулась ни на миллиметр. Оно стояло на месте и нетерпеливо покачивалось на тонких лапах-лучах, напоминая пациента, который уже собирался зайти к лекарю, но в последний миг его попросили подождать.
Почему оно не нападает?
— Надо бежать! Прямо сейчас! — зашептала Джинни. Вцепившись свободной рукой в плечо Луция, она потянула его прочь. — Тут синяя тварь. Ты что, не видишь? Она хочет…