— Тварь? — с губ принца сорвался смешок, нервный и колючий. — Полегче, Джинджер. Тебе вряд ли понравится, если я обзову твою Искру тварью. Разумеется, когда она у тебя будет. Если будет.
Джинни настолько опешила, что пропустила подколку мимо ушей и даже забыла вспылить по поводу имени.
— Это… это что? — с трудом выдавила она, глядя на чудище.
— Это моя Искра таланта, — с расстановкой произнес Луций и в сторону добавил: — да пошлет мне Фортуна терпения.
— Искра,— зачем-то повторила Джинни. Язык как будто льдинка кольнула, и по коже пробежал озноб. Настоящая Искра. Так вот как она выглядит, когда созревает и освобождается от бутыли. Жуткая. Прекрасная. В глазах и носу защипало от нахлынувших чувств.
— Да, Джиннерия, Искра. Я зову ее Синяя Толстуха. И сейчас, как тебе трудно догадаться из-за высокого уровня глупости в крови, она ждет моей инициации. И я тоже.
Джинни мотнула головой, отгоняя эмоции. В мозгу, как нервный импульс, пронеслось одно-единственное слово. «Идиотка». Бежала сломя голову. Набила синяков. Кинулась на неведомое чудо-юдо, вооруженная одной хилой веткой. И ради чего? Ради того, чтобы все это выслушивать?
Взгляд Джинни наполнился холодом. Она отбросила в сторону свое никудышное оружие и, скривив губы, сказала:
— Послушай, Куцый, мне все равно, инициация у тебя тут, свидание или послеобеденный сон. Мне вообще плевать на тебя и на то, что ты делаешь. Но я не хочу, чтобы кто-то ошивался в Обители моего отца. Даже если он сам разрешил. Так что заканчивай свои дела и проваливай отсюда.
На несколько мгновений повисла густая тишина. Казалось, протянешь руку, сожмешь пальцы, и в ладони останется клочок безмолвия. Даже деревья не разбавляли его шелестом листвы — ведь у них ее не было.
— Прости, — вдруг сказал Луций. Лицо у него стало таким серьезным, что хоть портрет пиши «Юный принц размышляет над смыслом бытия».
— Что? — Джинни встряхнула головой.
— Прости! — громче повторил Луций, нахмурившись. — Я перегнул палку. Должен был сказать «спасибо», а вместо этого… Ты была уверена, что мне угрожает опасность. Бросилась на помощь. А я веду себя как последний… — он поморщился и коротко взглянул на свою Искру. — Знаешь, почему я повел себя, как тупое животное? — он понизил голос. — Потому что боюсь. Боюсь инициации.
Сказав это, принц будто скинул тяжелый груз. Плечи распрямились и глаза налились синим огнем — не смешливым, как обычно, а решительным. Словно юноша только что признался не в страхе, а в бесстрашии.
Джинни покосилась на Искру Луция, что сверкающим осьминогом крутилась вблизи. Что будет, если прикоснуться к ней? Что будет, если она прикоснется к тебе? По коже снова пробежал холодок.
— А что должно произойти? Во время инициации? — голос, будто струхнув, обернулся в одеяло шепота.
— Ты не знаешь? Хотя, откуда, — Луций усмехнулся и продекламировал: — Синяя Толстуха должна вспороть мне брюхо. Прости, не удержался. Хотя это почти правда. Только вспорет она не брюхо, а грудь. Рассечет вот тут, — он провел дрожащим пальцем по рубахе, как раз там, где были пришиты пуговицы, — и залезет внутрь. Говорят, это не так уж больно. И заживает быстро, — он улыбнулся с фальшивой бодростью, но улыбка моментально растаяла. — Правда, бывают исключения.
Джинни поняла: принц не шутит. Представилось, как Искра, цепляясь жгутиками, влезает на грудь Луция, распарывает лучом ткань на рубашке, а вместе с ней плоть, и опускается внутрь грудной клетки, как в горячую ванну.
Джинни передернуло. Теперь она поняла, почему принц оказался в папиной Обители. Видя, что ученик боится, учитель пустил его в свое убежище: туда, где безопасно, спокойно и, главное, пусто. Ни одна живая душа не увидит, как Луций трясется, потеет и уговаривает себя не бояться. Сам учитель — не увидит.
— И это… — Джинни немного замялась, подбирая правильное слово.
— Это нормально, — уловив ход ее мыслей, сказал Луций. — Все инициации ловцов так проходят. У других, насколько я знаю, все более мягко и легко.
Джинни побледнела и почувствовала, что на лбу, под челкой, выступили холодные капли.
— Зря рассказал, — принц покачал головой. — В том и соль: меньше знаешь, крепче спишь. А мне Август еще в детстве описал, как все бывает, да еще в красках. Мстил за один крутой розыгрыш, гад, — Луций ухмыльнулся не без теплоты, вспомнив о брате.