— И все-таки, пап, — Джинни хлопнула хвостом по земле, и рядом возникла большая миска с творогом. С каждым днем готовить становилось все легче, и Джинни не знала, что здесь играло решающую роль: возросший опыт или концентрация эфира в воздухе. — Почему этот путь считается опасным? За все время мы встретили только вихреголовых червей. Да и те, как ты говоришь, раньше были мелкими и безобидными.
— Безобидными они никогда не были, — возразил папа, глядя на разминающегося принца. — Луций, полегче, порвешь сухожилие. Один мой товарищ, Готлиб, лишился зрения из-за червя, который был размером не больше ложки. А маме другой червяк, еще меньше, оторвал мизинец на левой руке. Выше, Луций. Вот так.
— Мизинец? — изумилась Джинни. Она смутно помнила мать, и такая подробность не отложилась у нее в памяти. — Ты никогда не рассказывал об этом.
— А нечего тут рассказывать, — ответил отец. — Мама, правда, считала, что это я спугнул червяка, а так бы он не тронул. Ну, это у нее был такой… пунктик.
— Какой еще пунктик? — не отставала Джинни. Они так давно не говорили о маме, что упускать эту возможность было нельзя.
— Про животных, особенно из Предоблачной рощи. Она, так скажем, их любила. Пыталась найти с ними контакт, — он нахмурился. — В общем, дело давнее и вообще хватит об этом. Не забудь добавить ваниль. Выпиши в воздухе восьмерку.
— А что насчет этих скал? — Джинни бросила в творог две щепотки ванильного сахара и завистливо вздохнула, поглядев вверх: Луций делал эффектную петлю. — Чем все-таки плохи Слепые отвесы?
— Они непредсказуемы, тем и плохи, — отрезал отец и тише добавил: — Сама Фортуна отвернулась от этих земель.
Когда солнце налилось, как спелое яблоко, папу сморил сон. Он сказал, что приляжет на минутку, растянулся на топчане и немедленно уснул. Утомленный тренировкой Луций и Джинни, переевшая сырников, впервые за несколько дней остались наедине. Они уселись возле палатки, одинаково скрестив ноги, и какое-то время молчали, кидая друг на друга короткие взгляды.
— Все хотел спросить, — заговорил принц, — их трудно было получить?
— Дары? Нет, не трудно. То есть… Трудно было до них добраться.
— Призраки подземелья, да? Слышал о них.
— Ну а я с ними познакомилась, — Джинни усмехнулась, но тотчас помрачнела, вспомнив, какие жертвы принесли ради даров Бэф и Весения. — Слушай, а почему ты сам не пошел за дарами? Тебе бы они тоже пригодились.
Луций посмотрел на Джинни так, как будто она сказала «Спокойной ночи» вместо «Доброе утро».
— Разве ты не знаешь? — медленно проговорил он.
— Не знаю чего?
— Условие, благодаря которому ты можешь получить дары.
— Нет, я как-то не в курсе. Я просто получила их, и все. Без всяких условий, — Джинни не смогла сдержать в голосе самодовольных ноток.
Луций замялся, будто собираясь сообщить неприятную новость.
— Дары достаются только тем, кто взваливает на себя непосильную ношу. Хочет прыгнуть выше головы, — он говорил осторожно, словно шел по весеннему льду. — Как говорится в трактате о гербионах, дары получают…ээ… те, кто слабее остальных. Так что гербионы вряд ли дали бы мне что-то, кроме пинка, — принц усмехнулся.
— Можно подумать, ты у нас самый сильный, — Джинни готова была надуться, но пока сдерживалась.
— Дело не в этом, — Луций снова замялся.
— А в чем?
— Я бы не получил дары просто потому, что не пошел бы за ними.
— Почему? — уже чувствуя, что зря спрашивает, произнесла Джинни.
— Ну, это то же самое, что признаться в собственном бессилии, — принц развел руками.
Джинни почувствовала, как ее щеки наливаются жаром. Слабость? Бессилие? О чем вообще толкует этот златокудрый неженка, испугавшийся собственной Искры?
— Оу, — Луций скользнул взглядом по ее лицу. — Слушай, ты только не обижайся. Похоже, все не так просто с этими дарами. Ты вообще-то очень смелая и…
— Призраки подземелья, — не своим, каким-то ржавым голосом заговорила Джинни, — вряд ли пропустили бы пугливого слабака.