— Васек? — спросил он, и сразу вдруг изменился. Лицо его стало обаятельным и светлым, просияло добротой и искренней радостью. Светло-голубые Гришины глазки сверкнули, и я как-то сразу понял, что человек он приятный, несмотря ни на что.
— Ага, — сказал я. — Ты — Гриша? Очень приятно.
— Гриня Днестр, — с гордостью представился он, ощутимо сжав мою руку, я улыбнулся.
— Ну, классно. А у меня нет кликухи.
Он махнул рукой, отступил, позволяя мне войти в коридор, и закрыл за нами дверь. В квартире пахло сигаретами, бухлом и квашенной капустой. Гриня Днестр сказал:
— Нам с тобой работать еще, пошли знакомиться.
Тон его не подразумевал отказа. Я, с одной стороны, устал, а с другой — спать мне было совсем неинтересно.
Гриня выглядел бодрым.
— Разбудил тебя? — спросил я.
— Да не, — ответил мне Гриня, причем вполне доброжелательно. — Да все в ажуре, не парься. Я чутко сплю, просыпаюсь бодрый даже от пяти минут. Организм такой.
Не было в Грине тюремной ожесточенности, ни грамма. Я положил вещи, выпустил кота.
— Животина у тебя хороша! — сказал Гриня Днестр. — Пожрать ему сейчас соорудим.
Он не то что не спросил, какого хера я привез кота, а даже как-то обрадовался ему. Несмотря на то, что Гриня Днестр в общей сложности отмотал десять лет за разбой и причинение тяжких телесных, такой своеобразной тюремной настороженности, волчьей натуры в нем не проявилось. Он был доверчивый, как ребенок и по-своему, вообще-то, добрый.
— Чего он жрет-то? — спросил Гриня. — Шпроты жрет?
— Не, — сказал я. — Ему вредно. Кефир есть?
— Вроде.
Мы с ним стояли над котом, Гриня смотрел на Горби с умилением. В конце концов, сказал:
— Хорошо, что ты его привез. Животина в доме это к счастью.
— Ну, да, — сказал я. — Этот точно к счастью, без вопросов вообще.
Гриня жил в небольшой, но вполне уютной двушке. Все здесь было устроено скромно, зато с умом, не было разъебанности Олеговой квартиры, наоборот, во всем имелся какой-то скрытый порядок, показатель Гришкиной стабильности.
Гриня был, словно камень в море, какие бы волны ни били его, он оставался на месте, его лишь слегка обтачивали события его жизни, но так, без фанатизма, и он во многом оставался все тем же веселым пиздюком, о котором любил рассказать историй.
Мы сели за стол, Гриня сунул в морозилку водку, достал из холодильника селедочку, икорку и шпроты — рыбу он вообще любил.
Вещи вокруг были добротные, хоть и простые — ЗИЛовский холодильник не пах сыростью, не сильно гремел и был начищен, на потолке висел простой белый плафон с лампочкой, по полу не путешествовали комки пыли. Гриня привык содержать себя в чистоте и скромности, это было видно.
Суть да дело, и Гриня вытащил из морозилки водку, разлил по рюмкам, подтолкнул одну мне.
— Ну, — сказал он. — Рассказывай.
Я почесал башку. Не очень-то я понимал, что рассказать этакого. Ну, тут уж или все, или ничего, правда же?
Гриня подцепил вилкой шпротину, отправил ее в рот, поймал каплю масла у самого подбородка и воззрился на меня своими почти светящимися в темноте глазами.
— Ну, — сказал я. — Короче, нечего особо рассказывать. Жил. Родился. Почти умер.
Тут Гриня заржал.
— Вот, это уже интересно, это уже история! А ты говоришь рассказывать нечего!
Ну, по итогам, мы проговорили до самого рассвета. Я ему все рассказал, а Гриня даже мне пизды не дал, что я наркоман, а только кивал, присвистывал и говорил иногда:
— Бля!
Слушателем он оказался отличным, реально ему было интересно, что со мной такое происходило в этой жизни. Мне кажется, я никому особо не был интересен, а вот Гриня, он думал, видать, что это остросюжетный роман у меня, а не жизнь.
И я, вдохновляясь его взглядом, рассказывал все лихорадочнее, все смешнее, в какой-то момент встал и начал прохаживаться по кухне, тогда Гриня следил за мной, как за теннисным мячиком, мечущимся по полю, его взгляд тут же пустился по моим следам.
Крутота, короче, без вопросов, такой он мужик мировой.
Потом я начал расспрашивать его. Гриня сначала говорил неохотно, потом разболтался. Житуха у него была та еще. Родился Гриня в Дубоссарах, семья у него была славная вообще-то, мать и отец заводские, выпивающие, но не прям жестко. Гриня в семье был старший ребенок, кроме него имелся брат на четыре года младше. В десять лет мальчонка утонул, причем как-то Гриня был в этом замешан по его мнению. Короче, мелкий его обожал, просто от Грини фанател, он такой лошара был сам по себе, неловкий, а Гриня — ай да молодец. В общем, брательник за Гриней таскался всюду, а четыре года разницы это огого. Как-то они пошли купаться в бурном Днестре, Гриня, его товарищи и его брательник. Они далеко заплыли, а мелкому с ними тусовать запретили и наказали плескаться недалеко от берега. А дальше — судьба. Он поранил ногу и сам этого не заметил, потерял сознание и пошел ко дну. А Гриня, который веселился с друзьями, к нему просто не успел.