Короче, после этого у Грини крыша-то поехала чутка. В какой-то дворовой драке он пацану башку разбил так, что ему металлическую пластину в основание черепа вставляли. Ну и пошел по малолетке. А как вышел, знать не знал, что ему в жизни делать. Ну, и жиманул у мужика часы "Победа", угрожая ему кухонным ножом.
Дальше опять на зону. Романтика, короче. Гриня, с пьяными соплями наперевес, признавался мне, что и часы-то не хотел. Хотел обратно в тюрячку, где все понятно. Где порядок.
Не любил Гриня хаоса, и никак не мог с ним свыкнуться и смириться.
Потом вышел опять, а страна уже другая, и так ему тоскливо стало, сама жизнь не мила. Когда в Приднестровье заварушка случилась, он даже поучаствовал, бил сук румынских и все в этом духе.
— Тогда, — сказал мне Гриня. — Я был счастливым человеком, я защищал людей, и они меня любили. Я бы никому не дал их обидеть.
Но война закончилась, а пустота какая-то в душе осталась. Гриня вроде как даже что-то геройское совершил, и я ему верю. Такой человек, он, честно, может быть героем. Он может жизнь отдать за того, кому она нужнее. Оттого, правда, что есть после войны стало резко нечего, Гриня подался на заработки в Москву.
Но, так вышло, делать он ничего не умел, даже торговать. В итоге, нанялся бычком к предприимчивым парням, сначала челноков тряс, потом коммерсов, а вот повысили недавно. Теперь и жизнь хороша, и жить хорошо, ясное дело.
Про работу Гриня говорил так:
— Дорога до места, плюс само дело, оно на десять минут максимум, и весь день свободен. Очень удобно.
— Ну, — сказал я. — Так дело-то само в чем?
Я знал, ну, бля, а как тут не догадаешься? Но мне хотелось это от кого-нибудь напрямую услышать, добиться.
Гриня сказал:
— Да сам все понимаешь.
Никто не мог мне сказать того, что я хотел услышать. Все они изворачивались змеями ебучими, чтобы не назвать вещи своими именами. Никому не хотелось говорить прямо, потому что, если как-нибудь в обход скажешь, то будто это все и не по-настоящему.
Сентиментальные, суеверные люди. Как никто.
Но Гриня мне прям понравился. Он был приятный, веселый, добродушный дядька, где-то внутри он хотел быть только героем, но так уж вышло. А кто не хочет ничего? Я тоже хотел чего — умереть, вот. Но так уж тоже вышло.
Гриня, он еще говорил как-то открыто, располагающе, не ботал по фене, как чиканутый, разве что отдельные словечки у него проскальзывали, словно бы случайные.
С Гриней мы проговорили до рассвета, потом он, ошалевший от водки, лихо переваливающийся, но все равно добродушный, уперся в комнату, а мне сказал, что я могу спать на диване.
Я еще долго сидел, курил и смотрел, как солнце становится выше. Про Гриню я сразу сообразил, как мне с ним себя вести. Когда он про младшего брата рассказал — уверился только. У меня такое бывало, когда я точно знал, что за роль мне у человека уготовлена, какое место я должен занять. Человек, он как мыслит — мыслит историями, теми, что с ним уже происходили, теми, которых он уже и не помнит, может быть. Он всегда отводит другому роль, и, если этой роли соответствовать, пусть даже врага играть, но как в голове у человека написано, то тебя полюбят. Играй то, о чем тебя просят: глазами, голосом, словами, и человек твой — делай теперь с ним, что хочешь.
Я это рано понял, потому что все детство хотел, чтобы меня любили. Я очень ловко умел эту любовь зарабатывать ото всяких левых людей, к моей семье не имевших никакого отношения. Со временем становишься, как радар, учишься определять, чего человеку надо. Кого человеку надо. А потом становишься таким кем-то, это тоже легко.
Вот Грине Днестру, и это точно, нужен был младший брат, которого он потерял. За младшего брата Гриня Днестр готов был рвать людей в клочья. Я подумал, ну, раз уж мне тут тусоваться, так я стану его младшим братом. Пусть он меня полюбит.
Наконец, я вытянул из пачки последнюю сигарету, докурил ее, дал Горби воды и колбаски, ну, и пошел спать.
Комната, мне отведенная, была такой же простой и порядочной (от слова порядок, ха-ха!), как все у Грини. Я нашел в шкафу постельное белье, постелил себе кое-как на зеленом потертом диване, задернул шторы и улегся.