— Любое исследование имеет объект и предмет. Объект исследования это явление, к примеру, бандиты. Предмет исследования это то, что интересует ученого, конкретный вопрос. Нельзя изучить бандитов в целом, но можно изучить их мировоззренческие установки. Вы понимаете разницу?
Мы с Гриней как-то опешили. Ну, подумал я, нет, так-то все понятно, но почему-то непонятно ничего.
— Но исследование, особенно диссертационная работа, не может уместить все особенности вашего мировоззрения, поэтому мне нужно сосредоточиться на чем-то конкретном. К примеру, на ваших базовых установках о мире, о месте человека в нем. Если мы будем углубляться, скажем, в ваши представления о зарубежных странах, о политике, об истории, исследование растянется до бесконечности, но в то же время потеряет продуктивность.
Гриня задумчиво кивал, глядя на дорогу, а я то и дело прижимал пальцы к ранке над бровью.
— Так вопрос-то какой? — спросил я. — Вот что тебя конкретно интересует в моей установке, или в установке Грини, например?
Саша взглянула на меня, едва-едва, почти одними губами, улыбнулась.
— Жалеете ли вы, что родились на свет?
Некоторое время мы смотрели друг на друга, и я вдруг понял, что она ебанутая. Не знаю, как я это понял, но мне такое знание пришло. Не в смысле шиза у нее, но вот башка странная. Это, может, оттого, что многие знания — многие печали.
Ну, я сказал:
— Да ну, это не вопрос даже.
Гриня сказал:
— Я вот даже рад.
— Даже? — спросила она, и Гриня задумался. Тогда и я понял, что вопрос не такой уж простой.
Нет, ну, в самом деле, хотел бы я никогда не рождаться? Не проживать всего этого, не делать зла? Ну, вот умереть немедленно от удара молнии, или еще чтоб чего приключилось — этого, наверное, не хотел. А что насчет того, чтоб вообще никогда не родиться, и про смерть ничего не знать?
— Ну, — сказал я. — Так нельзя ответить.
А она сказала:
— Можно. Смерть — это зло. Согласны?
— Согласен, — сказал Гриня.
— Также страдание — это зло. Боль, болезнь, потери, неудачи.
Я старательно закивал.
— Это злое зло!
— А удовольствие? Это добро?
— Да, — сказал Гриня. — Ну, поесть там хорошо, деньги чтобы были.
— Ебаться, — сказал я, рассматривая ее, и она отвела взгляд.
— А отсутствие страданий это благо?
— Когда не страдаешь — хорошо, — сказал я. — Даже если больше ничего не происходит. Я имею в виду, если вообще ничего не происходит, ни хорошего, ни плохого. Ну, лежишь себе такой просто.
— А отсутствие удовольствий — зло?
Мы с Гриней задумались.
— Да не, — сказал Гриня. — Если не страдаешь, то нормально.
— Таким образом, — сказала Саша. — Рождение — это зло. Даже если представить, что человек проживет счастливую жизнь, все равно воспоследуют потеря близких, болезни и смерть.
Звучало логично, но что-то во мне так отчаянно, яростно с этой мыслью боролось. Я очень часто хотел умереть, но при этом, ну, за жизнь я все-таки царапался. Не зря же я не убил себя в самый первый раз, и должен был у всего этого иметься какой-нибудь, пусть даже скудный, смысл.
— А у меня попытка самоубийства была, — сказал я неожиданно. — Даже не одна.
Саша оживилась.
— Если бы вы поподробнее рассказали мне об обстоятельствах, я была бы благодарна.
Про самоубийства она просто обожала. Любимые ее истории, где кто-нибудь переебал себе в конце и сдох.
Я сказал:
— Ну, может, дойдет дело. А как ты насчет того, чтобы со мной проехаться, а?
Она напряглась, я видел, вцепилась в свои коленки.
— Трахать тебя никто не будет, — сказал я. — Наоборот даже.
— Это как? — спросила она. — Убьют?
Смешно, конечно, про наоборот.
— Ну, не. Я имею в виду, ты изучай. Только не в свое дело не лезь, но про мировоззрение — это можно. Ты ж не крыса ментовская, так?
— Нет, — сказала она. — Я не знаю ни одного милиционера.
В голосе ее легко читалось "к сожалению".
— Ладно, только, если чего не так — пожалеешь. Но поспрашивать про то, кто как с тем, чтоб на свет родиться — это всегда пожалуйста. Ну, и кому как теперь живется. Где у человека место, и все такое. Короче, ладно.
Я приобнял ее за плечи.
— Пожрешь, опять же, выпьешь.
— Я не пью.
— И не ешь?
Она неожиданно серьезно сказала:
— И не получаю удовольствия от еды.
Саша осторожно от меня отодвинулась, стараясь не спровоцировать, я это хорошо почувствовал, мне хотелось ее припугнуть, но я сдержался.
— Тихо ты, тихо, я тебя не обижу. И никто не обидит, я обещаю.
Она глянула на меня печальными карими глазами, со скепсисом таким, и с чем-то еще, недосягаемо равнодушным.