Но со временем она меня полюбила. Я же хороший. Ну, с определенного ракурса. Лапуля оказалась такой, какой я ее и представлял, она рассказывала мне всякие интересные штуки: об эмпирее, той части неба, где души смотрят на Бога, она состоит из света и огня, о датских немых комедиях, о культурных стратегиях двадцатого века и древнеперсидских мистериях.
В общем-то, она рассказывала обо всем на свете, и я слушал эти сказки, пораженный тем, как мир богат и необычен, и сколько всего в нем бывало, и сколько уже исчезло, и сколько еще будет.
— Важнейшая функция гуманитарной науки — сказала как-то Саша. — Прогностическая. Зная, как люди вели себя в тех или иных ситуациях, какие избирали стратегии, и как действовали, мы можем, хотя бы примерно, узнать наше собственное будущее. В любом случае, мир почти не имеет сюрпризов.
— А по-моему он удивительный!
— Тебе кажется так, потому что я рассказываю тебе несвязанные друг с другом вещи. Это создает иллюзию богатства и ширины смыслового поля.
Я почесал башку. Ширина смыслового поля, бля. Ну да.
— А с нами что будет? — спросил я.
Она сказала:
— Все будет хорошо.
Но, учитывая, как разнились Сашины понятия о хорошем с общепринятыми, я не особо обрадовался.
Трахались мы, как безумные. Оставляли друг на друге десятки красных отметин и синяков, орали не хуже раковой бабули и вцеплялись друг в друга до настоящей боли.
Думаю, Лапуля ненавидела секс, и больше всего за то, что она его любила.
А мне нравилось вытаскивать ее волосы изо рта. В смысле, было в этом что-то такое собственническое.
Я много о Саше узнал. Думал, она будет таиться, но, как только я спросил, все она рассказала. Родители у Лапули были ученые, физики-ядерщики, вроде как, работали в каком-то закрытом научном городке, души не чаяли в своей работе, в своей дочери и вообще в жизни. Очень, по отзывам Саши, позитивные люди, жизнь у которых сложилась, как надо.
У Саши талантов к техническим наукам никогда не водилось, но родители гордились ей и обожали свою неожиданно гуманитарную дочурку. Саша поступила в МГУ на философский с первого раза и перебралась к любящей бабушке в Москву. Училась, потом преподавала и училась. Уже ее первая курсовая по канону Маркиона была частично рекомендована к публикации. У Саши все получалось, родители и бабушка души в ней не чаяли, она была счастлива заниматься наукой, завела хороших друзей, вот даже мужик у нее появился, я, то есть.
Понятно же, почему я все это рассказываю? Я имею в виду, она была счастливым человеком: единственная, любимая дочка, потихонечку реализовывалась в жизни, ездила за границу на всякие там конференции, жила по полной, короче.
В смысле, не из-за чего Лапуле было так мрачно смотреть на жизнь. Я вот даже позитивнее мыслил, хоть и пытался себя убить.
Нет, ну, с бабушкой отстой, конечно, два года этой раковой хуеты, очень страшно. Но, с другой стороны, такова жизнь, дети хоронят родителей, а уж тем более дедов с бабками. Беда, конечно, но не из ряда вон выходящая.
— Это тебе из-за бабули так херово? — спросил я как-то. Саша взглянула на меня, намазала на подсохший хлеб тоненький слой масла.
— Что?
— Ну, ты такая грустная из-за бабушки?
— Нет, — сказала она. — Я люблю свою бабушку, но я не схожу с ума из-за того, что она умирает.
— Ты, наверное, бедная, — сказал я. Ну, не богатая так точно, однако и нищая Саша была не особенно. Середнячок. Как все, на границе с бедностью, и далеко не с провинциальной. Тут же две трети Москвы в таком положении.
— Я не считаю себя бедной, — не спеша ответила Саша. — Деньги необходимы, но их излишек так же вреден для души, как и недостаток.
— Наверное, у тебя крыша потекла, когда ты помешалась на своих гностиках, — сказал я. Ну а что? Логично. Впечатлительная талантливая первокурсница встречается с последней правдой о том, как хуево мы здесь живем.
— Нет. Я разрабатываю именно эту тему, потому что она близка к моему собственному мировоззрению.
И я такой:
— Ну бля, тогда что не так?!
Ну почему она была такой? Чего ей в жизни не хватало? Может, мужика под юбку, но вот он я, трахаю ее до звезд из глаз, а она все равно думает, что жизнь — это страдание.
Саша посмотрела на меня с жалостью, ей было странно, что я совсем ничего не понимал. Она наклонилась ко мне, как роковая телка из нуарного фильма.
— Я всегда была грустной, — сказала она. — Грустной маленькой девочкой, грустной девушкой, грустной женщиной. Я такой родилась. Пройдет некоторое количество лет, и я стану грустной старушкой.
Я улыбнулся и поцеловал ее.
— Хорошо, что я буду веселым старичком.