Пахло нарковским потом (очень своеобразный запах, не отнять), бабусиным ковром и чем-то еще, странным и незнакомым. Комнат было три, в каждой валялись грязные матрасы без белья. В одной комнате, кроме того, еще стоял шкаф — больше никакой мебличишки не водилось.
Я вдруг представил, какое мы с Люси могли бы из этой квартирки сделать райское гнездышко, как жили бы тут наши дети, как мы бы тут все отремонтировали, облагородили, запустили свету побольше и переклеили обои. Короче, это был всплеск какого-то приятного и уже невозможно далекого от меня сна — светлая квартирка на окраине Москвы, хорошенький ремонт, мягкий диван и большой телевизор, и лыжи на антресолях, конечно.
Ну ладно, я и на лыжах-то никогда не катался, так что чего уж тут.
В общем, закрыл я дверь, на всякий случай еще цепочку повесил и стал осматриваться. Квартиру свою я про себя сразу прозвал избушкой на курьих ножках — за охуительнейшие фотообои с березками. Причем расклеили их всюду, сплошняком, и на кухне, и в ванной, и в коридоре, и во всех комнатах, так что вполне себе создавалось ощущение, что я в буйно-зеленом лесу, и вокруг меня эти тоненькие березочки сгрудились, и всюду они, куда бы я ни пошел.
Фотообоев я еще в жизни не видел, и они страшно меня впечатлили. Эффект присутствия, знаете, стереопогружение. Они на ощупь были гладенькие-гладенькие, словно настоящая фотка, только мягче.
— Красота, — сказал я. Без китайцев и Люси оказалось, что я совсем отвык от одиночества, от пустых пространств.
Я долго ходил среди фотоберезок потерянный. С линолеумом было много хуже, чем с обоями, местами он отходил, всюду на нем были подпалины и сыпь сигаретных ожогов. В одной комнате линолеум так отошел от стены, что сам собой свернулся в небольшой рулончик.
— Это б подклеить, — сказал я, совершенно ясно отдавая себе отчет в том, что я не буду этим заниматься. В доме обнаружился телефон, он стоял на кухне, причем труба была довольно новая. Под аппаратом я увидел номер, накарябанный на листике, положенном под скотч.
Одна из конфорок на плите тоже была подклеена скотчем, серебристым при том. Видимо, это означало, что она не работает, а может и что-то другое. Кухонька была маленькая, тесненькая, почти как у меня дома, в Заречном. Зато изобиловала всякими полочками и шкафчиками, вообще непонятно зачем нужными. Старый добрый ЗИЛовский холодильник недовольно гудел, к нему прилип магнитик в виде пальмы с надписью "LA".
— Заебца, — сказал я. Только взглянул на холодильник и сразу подумал о Горби. Не, жрачку и воду я ему оставлял перед выходом на работу, но он ж привык спать со мной.
Да уж, Люси бы тут не понравилось, я надеялся, что хоть Горби воспримет переезд с радостью, но он, в конце концов, кот, это не обнадеживало.
Я нашел спички, подкурил, с трудом, чуть не вышибив из рамы стекло, открыл окно, чтобы впустить в квартиру воздух.
Ну, какой у нас там был расклад? Трехкомнатная квартирка? А притон не хочешь? Натуральный, блин, с гонорейными девахами, небось, и окочурившимися от передоза заблеванными торчками. Не, сейчас все натурально вычистили, в процессе, я подозревал, удаления трупа, но приличнее квартира от этого выглядеть не стала.
Тут меня как током ебнуло. Ханка! Я затушил сигарету о подоконник (тем более, не я первый, не я последний), швырнул окурок в окно и принялся шмонать квартиру на предмет наркоты. Нихера не было, ни крошки, а я где только не посмотрел, даже отходившую плитку в ванной снимал, чтоб заглянуть под нее, ну и понятно, что ни одного ящичка от меня не ушло. Ну, не было ханки и все, а значит вечер не обещал быть томным. Зато в процессе шмона всплыли старый чай, килька и мешок сахара.
Так что сладкий чай и килька без ничего — это и был мой ужин. Я ел его в гордом одиночестве, представляя Горби, который уже клянчил бы у меня еду.
В принципе, основной кайф жизни в одиночестве заключался, на мой вкус, именно в таких задумчивых ужинах. И основной ужас — тоже.
После ужина я предпринял еще одну попытку обшарить кухню. Ну, в крайнем случае, решил я, найду не ханку, а что-нибудь съестное. Килька только раззадорила аппетит и исчезла, словно ее и не было.
Но ни ханки, ни пожрать я не нашел, только средство для очистки труб. А что? Его я пил, было дело! Это уже давно превратилось в историю, которую я иногда рассказываю телочкам, чтоб они потекли от жалости. Текли, если уж не пиздой, то глазками красивыми.