— Дело хорошее, — сказал я. — Если что, заходи.
Он махнул рукой, засмеялся.
— Да лучше бы не.
Насыпал Горби корму, налил ему воды, сел, забычкованную сигарету взял — бля, опять звонок. Я уже и в глазок не посмотрел.
— Перерыв на обед, бля, — сказал было я, но потом увидел чувака, и как-то раздражение у меня пропало, а вместо него пришла оторопь. Выглядел он хреново. То есть, реально хреново, и все вены у него были запортачены, даже на ногах. Глаза запали так глубоко, а волосы были такими редкими, что он походил на мультяшный череп. Он чесался, из носа у него текло. То еще зрелище, красавчик вообще.
Вот и первый сложный клиент. Руки у него так тряслись, что он попросил его проставить. В услуги нашей фирмы это входило, ха, так что я взялся. Лучше б я не брался. Ставить его пришлось в вену на большом пальце, это было сложно и прям противно, учитывая, что его приходилось крепко держать за руку, а он весь как-то подгнаивался.
Не, не то, что крокодиловые гаврики, но все-таки подгнаивался, и для меня это зрелище было новым и удивительным.
— Хуя ты себя запустил, — сказал я. Он только махнул рукой и кинул на стол смятые купюры.
— Тебя как зовут хоть? — спросил я, расправляя купюрки.
— Олежка, — сказал он. Я хотел его выпроводить, но Олежка внезапно поперся в одну из комнат и лег на матрас.
— Сука, — сказал я. — Если наблюешь тут мне, я тебя отхреначу.
— Не, — сказал Олежка. — Все нормально.
Я пошел покурить, наконец, а потом у Олежки началась тряска. Что это такое, я тогда еще не знал, и отчего это получается. Выглядело просто страшно — мужик горячий, как головешка, и в то же время его хреначит дрожью, глаза из орбит вылезают.
— В скорую я звоню, да? Сейчас выкину тебя в подъезд и позвоню!
— Н-н-нет, — говорил Олежка, стуча зубами. — Сейчас пройдет. Пройдет скоро! С-с-с-скоро!
— А если не пройдет?
Он ответил с философским спокойствием:
— Ну, тогда я умру.
На это Олежке было глубоко насрать.
В общем, колотило его полчаса, потом правда прошло, и он забылся беспокойным сном. Я подумал, что неплохо было бы обзавестись пушкой, чтоб меня не обнесли эти добрые люди. Ханку я решил не прятать, а носить при себе. В конце концов, у меня, в отличие от любого тайника этой квартиры, есть нож.
К вечеру притон наполнился разного рода наркошками, еще больше народу прошло через мои руки и, получив свою порцию, умотало восвояси. Ставил я их теперь ловко, да и развес делал легко. Это смешно, но, по сути, такая же работа, свои есть хитрости, свои привычные клиенты, свои печали и радости.
Взгляды их я уже узнавал, голодные и пустоватые (даже у самых нестажевых) взгляды тупорылых животных. Как только они видели ханку, так сразу выплывали из тумана повседневности, обыденности, когда их не отличить в толпе, истинные лица. И у меня, и у меня тоже были такие глаза, вот чего я не понимал.
С кем-то мы болтали, кому-то уже не до ля-ля было, по-разному. Все зато хвалили Горби. Ну, коты людям вообще нравятся, даже конченным.
Проблема была — самому хотелось проставляться еще и еще. Знаете, как когда в кино кто-нибудь красиво курит. Только это все было некрасиво. В общем, к вечеру в квартире было многолюдно, и я уже страшно устал, куда больше, чем от рынка. И не был уверен, что к ночи не подвалит еще больше торчков и торчкесс. Но я знал, на что шел, так что воспринимал всю эту кутерьму философски. Ну, насколько мог. До Олежки с его покорностью смерти мне было, конечно, далеко.
Опять звякнули, я пошел открывать.
— Еб твою мать, — сказал я. — Ну сколько вас, сук, еще сегодня сюда придет, а? Сколько?
— Имя нам легион, — ответили мне. — А мне имя — Антоша Герыч. Очень приятно.
— Прям Антоша? — спросил я.
— И прям Герыч, — ответил он.
— А что за ханкой тогда приперся?
— Да денег нет, — он махнул рукой, зашел и мечтательно огляделся. Лет ему было примерно как мне, торчал он давно и плотно, но его это странным образом не портило. Антоша Герыч был тощий, но выглядел еще поздоровее меня, как будто просто такая конституция. У него было красивое лицо, черты даже, в общем, изящные. Что-то такое аристократическое было в Антоше Герыче, причудливое. Он был сын двух конченных алкашей, кто-то из них уже умер, но я не помню, кто именно, да и Антоша вряд ли помнил точно. Антоша Герыч занимался мелким мошенничеством, при деньгах был далеко не всегда, поэтому ему приходилось, несмотря на свою говорящую кликуху, перескакивать на ханку. Он увлекался всякой шизотерикой, всем затирал про души-хуюши, а девка его была потомственная экстрасекс, как он говорил.
Наверное, Антоша Герыч был моим первым настоящим другом, в смысле без шуток, с духовной близостью, общим чувством юмора и всем таким прочим. Может быть, он был и моим последним настоящим другом.