Мы с ним зацепились языками как-то сразу. Он зачем-то уговорил меня проставиться вместе с ним.
— Да давай, — сказал он. — Тебе же хочется, я вижу.
— Да уж, не без этого. Но, вроде как, надо держаться.
— За хуй надо держаться, чтоб не упал, — сказал Антоша Герыч и, после изречения этой мудрости, с наслаждением закурил. Я потянулся к его шприцу, Антоша приоткрыл один глаз и стукнул меня по руке.
— Больной?
— Чего?
— Нельзя одним шприцом ставиться, от этого СПИД бывает или другая какая чухня. Никогда не ставься с кем-то одним шприцом. Ни при каких обстоятельствах. Лучше ее в рану втереть голяком, чем чужим шприцом ставиться, понял? Так потрясет, но хоть не СПИД. Страшное дело, у меня так друг умер.
После этого неожиданного приступа разговорчивости, Антоша снова расслабленно закрыл глаза и долго мне не отвечал.
— А что СПИД типа как правда смертелен? А как тогда? А я уже ставился с одним китайцем!
Только через полминуты Антоша Герыч раскрыл зеленые, мудрые, чуть раскосые глаза.
— Ну, молись тогда.
Я пошел, взял чистый шприц и хорошенько проставился.
— Спасибо, брат, — сказал я. — За науку. Во я дурак был.
— Проверься в кож-вен диспансере. Там это даже бесплатно.
Антоша Герыч принялся качаться на стуле.
— Про Саху слышал? — лениво спросил он.
— Ага. Даже видел капли Сахи на стене.
Антоша заржал, потом зажал рот рукой.
— А, — сказал он. — Понял.
И отошел поблевать. Антоша, в отличие от многих моих гостей, хорошо рассчитывал время на то, чтобы добраться до сортира. Я увидел Горби, вынюхивавшего что-то у коробки со шприцами.
— Котя-котя-котик, — позвал я, такой довольный жизнью и расслабленный. — Горби! Иди сюда!
Горби мяунул и сунул голову в коробку.
— Е! — сказал я. — Лоток-то мы твой забыли! Завтра заберу!
Но, в принципе, ссаки Горби не худшее, что в этой квартире было. Далеко не.
— Или ты просто в коробку хочешь?
Я, шатаясь, добрался до коридора, вынул шприцы и раскидал их, постояв под шприцовым дождем. Антоша, выходя, чуть не зашиб меня дверью.
— Ебануться — стены гнутся, — сказал он и засмеялся. Горби прыгнул в коробку, а Антоша принялся собирать шприцы в аккуратных упаковочках.
— Тяжелый был день? — поинтересовался он. А я осознал, что так и не позвонил Люси, а она, небось, волнуется и убеждена, что Леха убил меня за долги. Торчи как раз надумали петь, во красота будет.
— Торчки и торчкессы! — крикнул я. — Заткнулись на минутку! Ваш благодетель звонит своей благоверной!
Из комнаты донесся взрыв хохота. А слышали когда-нибудь, как поют опиатные торчи, как они заливают? Голоса у них становятся хриплыми, в мелодию они не попадают, что-то быстрое воспроизвести и вовсе не могут, растягивают до невозможности звуки, и речь такая не очень внятная, а тем более уж пение. Красота! Тянули что-то из "Наутилуса", и эти восхитительные торчковые вокальные данные из песни сделали какую-то жуть, реально страшную, как во сне.
То есть, это сейчас я так думаю, а тогда казалось, что даже мелодично вытягивают, типа бабки-плакальщицы, конечно, но немного прикольно.
Тут еще кто-то позвонил, девка какая-то шалая. Антоша Герыч помог ее проставить.
— Ты отдохни, — сказал он.
Короче, по итогам мы с ним разговорились, и неожиданно посреди ночи я обнаружил, что рассказываю ему самые важные вещи о себе. Впрочем, Антоша в долгу не остался.
Мы лежали на матрасе, рядом посапывала какая-то тощая деваха, которую мы с Антохой безо всяких задних мыслей гладили, просто как собачку или кошечку, у нас было типичное ханочное добродушие.
Иногда звонили в дверь, и мы с Антошей отправлялись работать, на двоих все шло быстрее и веселее. Девку ту мы, вернувшись на матрас, заставали в той же позе и всякий раз проверяли, не откинулась ли она уже.
— Не знаю, — сказал Антоша. — В школе хотел стать актером, по-моему. Или режиссером, что ли. Короче, что-то связанное со зрителями. Кто же знал, что не задастся.
— А я не помню, чтобы кем-то особенно хотел стать, — сказал я. — По-моему, я даже в детстве не хотел, там, профессию какую-нибудь получить или типа того.
— Бомжом, что ли, хотел быть?
Мы тихонько заржали.
— Да не. Ну, не знаю. Наверное, хотел…
Почему-то этот вопрос показался мне жутко важным, но я не мог на него ответить. Никак, хоть тресни.
— Да ладно, — сказал мне Антоша. — Какая разница, кем ты хотел стать, раз не вышло. Вот я хотел, и чего из этого? А ничего!