— Но актер ты хороший, — сказал я. Не знаю, почему так решил.
— Это да, — ответил Антоша Герыч, расслабленно улыбнувшись. Тут он глянул на меня.
— А про твою мать, кстати. Я в одной книжке читал, ну, как книжке. Ну да, наверное, в книжке. Короче, это про аборт.
— В гинекологии, что ль, книжку взял? — заржал я, а он такой:
— Нет, на развале. Очень умный человек, между прочим, написал. Называется "Кармические свойства души и родовые программы".
— Жутко звучит.
— Ну, да. И вот он там пишет, что если аборт баба сделала, то это тоже нормально.
— Это ж грех большой.
— Ну да, но он пишет, что все нормально. Что типа эта душа, значит, воплотилась, чтобы быть убитой вот так. За свои предыдущие грехи. И как бы женщина берет на себя грех, но для самой души так и задумано тоже, чтобы она умерла, не родившись.
Я закрыл глаза, под веками заплясали красные эмбрионы, я засвистел какую-то песенку.
— И вот твоя мать хотела сделать аборт, но не сделала. Бабка ее, говоришь, отвела?
— Ну да, а сама через сколько-то там заболела и умерла. Я еще не родился даже.
— Вот. Может, тебе и не стоило рождаться, отсюда все твои страдания. Ты умереть должен был. Такая у тебя в этом воплощении была задача, но тебе не дали ее выполнить, и поэтому ты хочешь умереть теперь. Тебя просто не должно существовать.
— Это ты загнул, — сказал я.
— Я не из враждебных чувств говорю, — ответил Антоша. — Лично я рад, что ты существуешь. Просто ты приносишь людям горе. Там так и было написано, что такие души приносят людям много горя.
Я расстроился. Когда нас уже подотпускало, и Антоша, наоткровенничавшись, перевернулся на бок и засопел, я загрустил еще сильнее.
Значит, моя душа не имела здесь другой задачи, да и ту проебала. И, ко всему вдобавок, я мог приносить людям только горе. Вот радость-то какая целый день ходить и горе людям приносить.
Выходило, что я все-таки Буджум.
Вопль девятый: Любовь-морковь
Неделю где-то я забивал на Люси. Ну, как забивал, я все хотел ей позвонить, но то одно, то другое. Стал потихонечку осваиваться в этой своей жизни, запомнил своих торчей, они у меня были постоянные, новые появлялись редко и неуверенно топтались в коридоре, их даже требовалось понемногу успокаивать.
Они еще в эту жизнь не погрузились, и иногда мне хотелось рявкнуть:
— Беги лечись, дурила, бля!
Но я этого не делал, потому что от них зависело, буду ли я получать свою дозу, буду ли я кормить свою семью. Ну, не знаю, это на рынке можно сказать бабе, что оранжевая перламутровая помада ей не идет, и никому не идет, она возьмет другую. А когда торгуешь ханычем, свой товар надо любить больше клиента. Грустно, но факт.
Хотя так-то я сервис обеспечивал, меня обожали. Саха, предшественник мой, вроде как, обладал говняным характером, а я предоставлял много побочных услуг вроде пожрать, шприцов и задушевных разговоров. Ну, блеву их самих заставлял убирать, я ж не слуга им тут.
Слуги народа, кстати, у нас не бывали, несмотря на то, что соседи частенько обещали позвонить в милицию. Видимо, наверху там кто-то с кем-то договорился, чтоб проблем не было.
На нашем этаже рядом жила сумасшедшая бабка-Апокалипсис. Так мы с Антошей Герычем ее звали, потому что она то и дело орала погромче наших о том, что Ельцин — дьявол и пришел, чтобы начать последний бой добра и зла.
Бабка-Апокалипсис особых проблем не доставляла, как и слесарь с дочерью-сатанисткой (на их бой с бабкой-Апокалипсис мы с Антошей все время хотели посмотреть, но как-то не складывалось). Только Софья Борисовна, старая жидовская стерва со вполне сохранным, к сожалению, рассудком иногда захаживала к нам с угрозами. Я ее почти любил, даже сахару ей одалживал. Софья Борисовна была преподавательницей музыки в какой-то консерватории или типа того, откуда ее списали из-за прогрессирующего паркинсонизма, или от чего у нее там руки тряслись. Когда она мне это рассказала (как-то я присел к ней на скамейку у подъезда, где она покуривала в гордом одиночестве), я подумал, что мы подружились, но Софья Борисовна тут же сказала, что сейчас докурит, поднимется к себе и снова вызовет ментов.
— Когда-нибудь они тебя, подонка, посадят, — сказала она. — Сколько молодежи загубил.
Почему-то я страшно на нее обиделся. Это что ж я, по ее мнению, не молодежь? Меня же тоже кто-то загубил. Это я потом понял все, что Софья Борисовна говорила, когда ее свезли уже на труповозке давно. А тогда только злился, мол, как так, нормально же с ней поговорили, без ужасов всяких, и вот опять.