Тут Сеня Жбан неожиданно проникся ко мне жалостью.
— Ты переживаешь, что ль? Не переживай. У меня все схвачено в ментуре, ну окочурился и окочурился, он же сам. Мало ли торчков на белом свете? Так и запишут. А к тебе никто не придет.
— Ты ебанутый, что ли? Умер парень!
Жбан вздохнул.
— Да не истери ты, как баба! Возьми крепких пацанов, ну, более или менее, и вынеси его уже! Все, не еби мне мозг! Как баба, ей Богу!
И Сеня Жбан повесил трубку. А я чего от него ожидал? Что он меня, как родной отец приголубит. Я впервые почувствовал, насколько я в самом деле один, насколько у меня никого в этом мире нет.
Я закурил, и опять настойчиво полезли в голову мысли о том, что вот я сигареточку смолю, а в это время Ленчика, с которым мы вчера болтали, в мире уже нет. Время для него не идет. Закончилось. Вышло. А его, быть может, уже ищут родители. Дали ему такое имя, значит, что, партию, Владимира Ильича, больше сына любили? Или наоборот, так им хотелось своим счастьем с партией поделиться?
На кухню тихонько прошлепал Олежка со своими гнойничками, попил из-под крана.
— Э! — сказал я. Олежка повернулся и кротко взглянул на меня.
Я сказал:
— Парень там умер.
— А, — ответил Олежка неторопливо. — Я видел.
Он почесался, шмыгнул носом и пошел готовить себе утреннюю дозу. Я принялся биться головой об стол, не очень-то сильно, но чтоб подотпустило. Олежка сказал:
— Да успокойся, Вась.
— Да как мне успокоиться?!
— Да нормально, как все. Нечего из этого трагедию делать.
Вот угар-то. Никто так и не врубился, что это была трагедия Ленчика и его родителей, его семьи, это была трагедия его друзей. Говорю же, под толщей воды в море безразличия, к нам едва-едва доходили сигналы из мира нормальных людей.
Я вызвонил Антошу Герыча. Он ко мне захаживал, иногда раскумаренный героином и просто потусоваться, иногда на мели и за ханкой. Мы с ним крепко сдружились, и я не мог представить себе, чтобы Антоша меня кинул. Он и не кинул. Сказал:
— Люди спят вообще-то еще, если ты не знаешь.
— Брат, помогай, там парень коньки отдал!
И, в отличие ото всех остальных, Антоша сказал:
— Беда, — а потом он сказал. — Сейчас приеду.
Не то, чтобы он был менее черствый, скорее уж Антоша Герыч повел себя, как человек дела и славный друг. Я встретил его дрожащий, не то от того, что утром не проставился, не то от нервов. Антоша сказал:
— Да иди вмажься, чего ты. Сейчас разберемся.
— Как его вообще отсюда вынести?!
— Да нормально, как.
Мы с Антошей проставились, я даже забыл с него деньги взять, потом пошли к Владлену. В его комнате, слава Богу, торчей больше не было. И, в принципе, беспалевно лежать он там мог до морковкина заговенья — у нас часто кто-нибудь в отрубе валялся. Ну, ладно, может, хотя бы пока не развонялся бы.
Под ханкой вся ситуация с Владленом показалась мне куда более позитивной. Во всяком случае, подумал я, умер человек счастливый и всех горестей этой жизни не узнал. А если у него альтернатива была два года в больничке от рака умирать?
— Помни, — сказал Антоша Герыч, утирая нос. — Каждая душа приходит сюда, чтобы выполнить свое предназначение. Значит, он свое уже выполнил.
Ханка брала Антошу меньше, чем меня, так что и движения у Антоши были четче. Мы вместе подхватили Ленчика и понесли в коридор. Мимо торжественно прошествовал хорошо вмазанный Олежек. Он глянул на Ленчика мельком и глубокомысленно кивнул, мементо, мол, мори.
— А у меня батя Олег, — сказал я. — Был.
— Ну и хорошо, — ответил Олежка.
— Дверь открой, Кьеркегор, — рявкнул Антоша.
Олежка распахнул перед нами дверь и бросил короткий взгляд на кухню.
— И не надейся, — сказал я. — В барсетке.
Ну мы и потащили Ленчика. Сначала я его хотел в простыню завернуть, потом понял, что я дебил. Если что, решили мы, скажем, что Ленчику плохо стало.
Почему-то мне очень ясно представлялась его старушка-мать, школьная учительница, например, и подслеповатый отец, похожий на честного человека. В носу щипало, даже ханка не могла полностью отбить горечь всей этой дебильной истории.
На лестничной клетке мы встретили Софью Борисовну. Мы с Антошей, не сговариваясь, сразу принялись хлопать Ленчика по щекам.
— Давай, — говорил я. — Давай, брат, сейчас на воздух тебя вытащим, лучше станет.
Софья Борисовна только громко хмыкнула и вставила ключ в замок.
— Скорую бы ему вызвали, а то помрет еще, не ровен час.
— Все с ним нормально будет, — бодро сказал я. — Но спасибо за беспокойство, Софья Борисовна.
Одарив меня презрительным взглядом, Софья Борисовна исчезла за дверью, а я чуть не расплакался, как маленький мальчик. Часть меня очень даже хотела, чтоб бабуська меня остановила, чтоб вызвала наряд милиции и стала героиней дня, прикрыв наркопритон.