Но Софья Борисовна, подслеповатая, бедная Софья Борисовна с прогрессирующим паркинсонизмом, ничего не поняла.
Мы вынесли Ленчика во двор, положили его на лавку. Мне почему-то захотелось открыть ему глаза, и я это сделал. Теперь весеннее, чистое, спокойное небо отражалось в его неподвижных зрачках. Кадр такой, как бы режиссерский.
Я смотрел на него и думал, как быстро родители обретут обратно свою кровиночку. Ну, до вечера, наверное.
— Пошли, Вась, — Антоша Герыч потянул меня за рукав. — Нечего тут пастись.
— Да, — сказал я. — Сейчас.
Как же ж его было жалко, аж сердце разрывалось. Ветер гнал по небу пушистые облака, и, вроде как, Ленчик смотрел на них глазами, но не видел. Уже ничего не видел.
И я подумал, что когда-нибудь я тоже буду лежать такой слепой и беззащитный. Может быть, очень скоро. Надо сказать, стаж у нас с Владленом был похожий.
Я сказал:
— Прости, мужик.
Выдавил из себя прям.
— Да не до сентиментальности нам с тобой. Пойдем.
Где-то вдалеке, на том конце двора, прошла какая-то баба с сумками, спугнула нас, и мы вернулись в подъезд.
Дома мы с Антошей все выглядывали в окно, чтобы поглядеть, забрали ли Ленчика, пока это не превратилось в игру.
Забрали его, может, часа через два. Подъехали менты с труповозкой, и мы с Антошей смеялись, как дети. Не потому, что все это было очень уж веселым, конечно.
— Ну все, — сказал Антоша Герыч. — Проехали теперь. Пусть менты разбираются.
— Это же человек, — сказал я сквозь смех. — Человек же умер, как тебе не понятно?
— Вот ты разнылся поэтому поводу. Все. Нет человека — нет проблемы.
Сталинские интонации удались ему очень ловко, но я все равно Антоше врезал. Растащили нас Игорь с Толиком.
— Эй, ребят, вы чего! Ну чего вы?
Антоша потирал наливающийся силой синяк на скуле, облизывал разбитую губу, а я смотрел на Игоря и на Толика. Студентики физтеха, одинаковые курточки, одинаковые дурачки.
Я сказал:
— Сдох ваш Ленчик. Сдох он.
Ребята переглянулись, потом засмеялись. Я тоже засмеялся, почувствовал кровь на языке.
— Во такой прикол!
Антоша покрутил пальцем у виска.
— Видали его вообще? Поехал от жизни такой.
— Не, серьезно, — спросил веселый Толя. — Где Ленчик? Свалил что ли?
— Свалил! — рявкнул я. — Да с таким размахом, что аж с планеты Земля!
Они еще улыбались, хотя медленно, но верно, до них начинало доходить.
— Где он? — серьезно спросил Игорь.
— Он? — спросил я. — Ленчик-то? А его менты забрали, пока вы спали.
— Менты? — спросили они одновременно и с испугом. Двое из ларца, одинаковых с лица, ха!
— Не бойтесь, — сказал я. — Он вас не сдаст!
Вел я себя, как последняя паскуда. А все потому, что мне было больно за Ленчика, и за них, и за друга моего Антошу Герыча и, в конце концов, за себя. Я знал, какая нас всех тут ждет концовка. Ленчик просто отмучился раньше.
Антоша сказал:
— Так, ребят, я объясню все сейчас.
И начал затирать какую-то чушь про душу, а пацанята-то испуганные, все переглядываются.
— То есть, как умер? — спросил Толя, уже не веселый.
— Ну, вот так, — сказал Антоша Герыч. — Это бывает. Он бы и без ханки долго не прожил. Наследственность, видать, такая.
Ребятки к таким трагедиям еще не приучились. Но это ничего. Его пример другим наука.
Я встал, шатаясь, потом сказал:
— Так, все, мне надоело, ну что за цирк?
В дверях снова нарисовался Олежка, но я и на него наорал:
— Пошел на гноище, откуда вылез! Быстро!
Олежку тут же хуем-то и смело. А студентиков Толю и Игоря, двух из трех, я взял за шкирку и спустил с лестницы. Они в таком раздербаненном душевном состоянии были, что едва трепыхались.
— И чтоб я вас, суки, здесь больше не видел, поняли?! Физтех, бля! Еще раз увижу, прирежу, как свиней!
Я хотел их хорошенько напугать, хотел, чтобы у них охота отбилась на всю жизнь, чтоб они все поняли про себя и про друга своего. Больше всего на свете я этого хотел, когда двух растерянных молодых пацанов с лестницы спускал.
Антоша Герыч мне сказал:
— Строгий ты какой.
— Зато справедливый.
Я сел за стол покурить. Вроде бы проблема была решена. Тело увезли, со студентиками объяснился, чего горевать, но на душе было погано, словно кошки нассали. Вот, кстати, о кошках, ко мне пришел Горби, потерся ласково о мои коленки.