А потом Люси приехала, и я открыл ей дверь, и она сначала наморщила нос, потому что запашок у нас стоял своеобразный, а потом округлила глаза.
— А я там тебе картошки пожарил, — сказал я. — Кстати говоря.
Бровка ее поползла вверх.
— Ты меня куда позвал?! — рявкнула она.
— К себе домой, — сказал я, молясь, чтобы Олежка не курсировал между кухней и комнатой, как он иногда любил. Какой у нас неловкий получался разговор, огонь вообще.
Люси казалась одновременно испуганной и адски разозленной.
— Подожди-ка, — сказала она. — Ты серьезно сейчас?
— Очень серьезно. Я хочу поговорить, и все такое.
— Все такое?
— Пойдем поговорим.
— Я не переступлю порог этой квартиры, — на лице у нее появилась такая брезгливость, что оно показалось мне почти незнакомым.
Ну и да, со своей точки зрения Люси была абсолютно права. Она всегда была хорошей девчонкой. Очень и даже слишком.
Я крикнул Антоше:
— Последи за всем!
Антоша крикнул в ответ, что его кроет. Я приложил руку ко лбу.
— Справится, — сказал я самому себе.
— Пойдем выйдем.
— Да уж, — сказала Люси. — Пойдем выйдем.
И мы спустились вниз, и сели на ту же скамейку, на которой лежал труп Ленчика, и я снова вспомнил о том, какой он был милый и мертвый, и как смотрел этими новыми дохлыми глазами в небо, которое теперь уже потемнело. И Ленчика, небось, родители уже нашли. В том месте, где меньше всего хотят найти загулявшего ребенка — в морге.
Я больно схватился за щербатую спинку скамейки, так что всю ладонь занозил. Мы сидели на той скамейке, где он лежал, а Люси-то и не знала. Не знала, что сидит тут теперь вместо трупа.
— Даже и не знаю, что сказать, — протянула Люси, теребя на коленях джинсовую юбку. Под расстегнутой легонькой курточкой на ней был ковровый свитерок, и мне хотелось снимать с него катушки.
— Зато я знаю. Я банчу. И я наркоман. Сижу на ханке.
Люси посмотрела на меня своими синими в этот поздний час, ночными глазами. Это был очень холодный, впервые по-настоящему звездный взгляд. Так известные актрисы, наверное, смотрят на простых мужчин. Я вдруг ощутил себя очень простым, как инфузория туфелька, реально.
— И как долго это продолжается?
— Почти с самого начала, — сказал я. — Чжао дал попробовать, когда я начал уставать, о гробах говорить и всякое такое.
— Почему ты мне не сказал?
Голос механический, как у телки, объявляющей о прибытии поезда.
— Ты меня допрашиваешь, как ментоша.
Она улыбнулась.
— Нежно так, ментоша.
И тут же снова стала другой, худшей на свете школьной старостой.
— Отвечай.
— Потому что я боялся, что ты меня бросишь. Натурально, мне было так страшно. Лють.
— Значит, ты знал, что я не потерплю такого?
— Ну, догадывался.
— И вот сейчас рассказываешь мне все это.
Ну что я мог сказать ей, вот правда?
— Потому что я люблю тебя! Потому что я хочу быть с тобой, а это значит, что я не должен тебе врать.
— Этому тебя где научили, в притоне?
Мне на секунду показалось, что она в меня сейчас плюнет.
— Ты на своем конце мне заразы никакой не принес? — спросила Люси неожиданно жестко.
— Серьезно? Больная вообще что ли? Я тебе не изменял! Я колюсь, а не блядую.
— И я о том же, — сказала она. — Колешься.
Ну конечно, она же врач. Не так я себе представлял этот разговор, не то лучше, не то хуже. То ли она должна была броситься мне на шею, то ли отвесить пощечину, в любом случае, разговор шел совершенно не по плану.
— Нет, — сказал я. — Только один раз кололся одним шприцом с Чжао. И все!
— Ты думаешь этого мало, что ли?!
На глазах у нее выступили слезы, и это были слезы страха.
— Послушай, я сдам все анализы!
— Я сама сдам все анализы. А ты делай, что хочешь.
— Это в смысле?
— Хоть в хер колись, — сказала мне Люси в ночном небе с бриллиантами. Она стянула с пальца польское колечко, которое я ей подарил и, все как в романтических мелодрамах с плохим концом, которые Люси так любила, кинула его мне в лицо, больно попала по носу.
— Подожди, — сказал я, схватив ее за руку. — Но я же тебя люблю! Люси, я тебя люблю, дай мне шанс! Я из этого всего как-нибудь выберусь! Не знаю как, но выберусь! Ну, и не из такого дерьма люди выбираются, да?
Она попыталась вырвать руку, потом сказала, отчетливо выделяя каждое слово:
— Я не дура.
— Нет, конечно, не дура, милая, ты солнышко, рыбка, я не знаю, и все такое! Что хочешь!
Люси вдруг посмотрела на меня с жалостью, легонько, только немножко вздернув уголки губ, улыбнулась.