Она допила чай, прополоскала рот, зачем-то заранее, опустилась на четвереньки и проползла ко мне под столом. Когда Катя взяла в рот мой член, глубоко и жарко, как будто у нее в глотке не было костей, и как будто она любила меня, я бросил сигарету в чашку с чаем, покрывшимся радужной пленкой.
Что касается Люси, я все-таки надеюсь, что она полюбила безымянного героя, но назовем его, скажем, Коля. Надеюсь, Люся и Коля давно и счастливо женаты, и теперь взахлеб рассказывают своим детям о том, как мама познакомилась с папой, убегая от злодея Василия, коим я, по большому страшному недоразумению, собственно, и являюсь.
Вопль десятый: Подарки — не отдарки
Прошла весна и наступило лето, сочное, классное, невероятно тревожное. Страна менялась, скакали цены, ассортимент на прилавках становился все разнообразнее и разнообразнее, а ходить по улицам после заката было все веселее и веселее.
Мы с Антошей купили в притон телик, и торчки теперь собирались у него, особенно их (даже их) интересовали новости. И хотя мы жили на дне опиатного моря, и вести доходили до нас с трудом, "Вести" мы смотрели исправно. Жизнь стала такой стремительной, неосторожной на поворотах и ненадежной, что всем было интересно, чем кончится-то.
Антоша Герыч даже ходил на какой-то митинг с плакатом "В год Водяной Обезьяны хватит властям обезьянничать!". Я ему сразу сказал, что звучит тупо, но Антоша ответил, что те, кому плакат предназначен прекрасно разбираются в философии.
— Какой философии? — сказал я. — Ты больной.
— Ты умеешь обезьян рисовать? — спросил Антоша.
Тогда в политику врубались все, даже упоротый Антоша Герыч. То есть, не, я не так сказал — не врубался в нее никто, включая тех, кто ее делал. Но люди хотели думать, что понимают, куда несется эта адская машина. Они хотели знать, кто ей управляет, но я, по чесноку, думаю, что ей управлял в то время сам дьявол, ха.
Иногда я обнаруживал себя болтающим о Карабахской войне, особенно когда ставиться приходил Армен, обнаруживал себя вовлеченным, взвинченным. Странно было думать, что бойня происходит уже не в моей стране. И страшно было думать, что она вообще происходит.
В общем, нищали, зато было на что посмотреть. Как нищали — это я видел, все больше у меня появлялось краденных вещей, с которыми надо было что-то делать. Я спросил у Сени Жбана, он поупрямился, потом сказал:
— Ладно, им тоже сложно.
Дал отмашку на сбыт краденного, и я нашел нужные контакты. Почему я вообще за этот гемор взялся, почему я иногда не посылал их самостоятельно конвертировать товар в деньги? Да потому, что торчка на кумарах объебошат непременно, дадут ему копейку какую, чисто на дозу. Так что, если видел — на кумарах человек, то брал чисто товаром, потом сам сбывал, и денег больше выходило и все какое-то разнообразие в жизни. Кое-какие излишки я забирал себе, кое-какие сливочками оставлял Жбану, мол, смотри, как я хорошо работаю, и какой я честный.
Сколько я дерьма видел, это не передать. Думаете, Ленчик умер, и все, все по-прежнему, достаточно с меня смертей? Неа. Умирали они. Сегодня ты с ними тусуешься, а завтра их не существует больше. Сегодня они улыбаются, шутят, вещи всякие говорят, а завтра находишь их в блевоте скрюченных. Я, в конце концов, привык. Бог дал, Бог взял, как говорится. Вынесли во двор, там их менты собрали, как урожай — готово дело.
Хуже всего, конечно, было, когда я сам их ставил. Это получалось, что я их своей рукой и убил. Старался, конечно, об этом не думать, но выходило так. Жизнь — рулетка, а такая жизнь — вдвойне. Я и сам был всегда готов коньки отдать.
Все это вообще-то была грязная жизнь, без иллюзий. Я рад, что видел все по-честному, знаете, без этого наркотического гламура. Это зло, конечно, ну, то есть ад с удолбанными грешниками, как у Босха, и бывает там очень страшно.
Иногда ребятушки так помирали, скрючившись запятушками, что их было не разогнуть никак. И несешь такого моллюска, а он словно плод в утробе.
Не знаю, на войне же люди привыкают к трупам, но там у них есть большое дело, есть вера в справедливость, а у меня было что?
Ну, ладно смерть, а сколько обосравшихся кумарщиков, сколько запортаченных вен, сколько трясок я видел — это не счесть.
Зато на хую у меня чуть ли не каждый день новая баба вертелась, и вот это было классно. На любовь я забил после Люси, а девки были горячие, хоть и тощие, как кошки дворовые, иногда так просто, за дружбу предлагали, а потом я уже и сам научился пользоваться, переизобрел себе, так сказать, право первой ночи. У наркоманочек внутри всегда сухо, поэтому их тщательно вылизывать надо, чтоб не наждачку драть, ну, чтоб для удовольствия, короче.