А так-то о героине надо знать две вещи: он сделает тебя счастливым, а потом он сделает тебя несчастным. Вот и все, что нужно знать.
Вопль одиннадцатый: Сияние и сверкание
С моим, так сказать, выходным пособием, я сумел снять квартирку. То есть, реально, однушку. То же Выхино, конечно, но условия не сравнить. Натурально свой угол, никогда у меня такого не было, а тут вот. Дом свой на улице Молдагуловой я полюбил, а потом так никогда и не разлюбил, где бы ни оказывался дальше. Это было мое первое жилье, которое доставляло радость: чистенькое, теплое место. Еще и хозяйка попалась лапочка, очень терпеливая женщина за шаг до старости, которая лишний раз ко мне не заглядывала и приходила только за деньгами. А если бы заглядывала чаще, то знала бы, что я храню героин за ее сервантом. Но, и это правильно говорят, многие знания — многие печали.
Комната у меня была большая, и по утрам ее заливал свет не яркий, а какой-то нежный, словно для детей, как детский шампунь без слез, там. Мебели было минимальное количество, оттого чувствовался простор, но без неприкаянности, как на той моей квартире. И даже югославский сервант был, напоминавший мне о маме. Про мебель-то саму я уже мало помню, она хорошо пахла деревом, на ней остались от предыдущих жильцов разные прикольные царапинки, которые я рассматривал на тяге, но общая ее форма, общий вид как-то сейчас от меня ускользает. Все было тогда растворено в этом свете, может, я долбал много, а, может, просто заканчивалось лето, и солнце становилось по-осеннему особенным, пронзительным, и все было в его остывающей красоте. Ну, не знаю, короче, как-то так.
А как хороши там были рассветы — кроваво-красные восходы, синие дымки за кружевными занавесками. И, ух ты, настоящая кровать, просторная, с деревянным изголовьем, которое можно было гладить в часы бессонницы.
Хорошо стало. Даже Антоша Герыч, известный своими познаниями в мире таинственного, сказал, что у квартиры какая-то замечательная энергетика.
— Может, тут не умирал никто, — я пожал плечами.
— Не знаю, — сказал Антоша, покрутившись на месте под хрустальнейшей в мире (как мне тогда казалось) люстрой.
— Мне кажется, — сказал он. — Что здесь много, как бы это сказать, праны.
Я понятия не имел, что такое прана, поэтому пожал плечами.
— Если ты про героин, то это да.
— Пошли-ка дозаправимся праной, мой друг, — сказал мне Антоша.
Раз недели этак в две он забегал ко мне вместе со своей девчонкой Инной. Это была глазастая, мелкая, тощая героинщица с повадками форменной шизофренички. Любила затереть про масонов и вселенский клипот, а однажды предложила секс втроем.
Инна была из тех людей, знаете, которые прям повылезали. Ну, которых, знаете, нельзя было представить в Союзе. Она была насквозь западная, шизотерическая, как я не знаю что, все время пахла благовониями и носила на себе море серебра, переплавленного, как она говорила, из прабабушкиных ложек. Это от злых духов. Я угорал с нее, конечно, но в целом Инна мне нравилась. Иногда она вперивалась взглядом куда-то поверх моей головы, как кошка. И она красиво танцевала, даже без музыки. Еще носила хиппарский хайратник, но как-то совсем по-новому, не как наши старые хиппари. И браслеты у нее были с бубенчиками, как у козы ошейник. Короче, я был в нее немного влюблен. Ну так, не шибко, но все же чем-то она меня цепляла, наверное, этой своей воздушностью, полуреальностью.
Когда Инна предложила втроем, я заржал и отказался.
— Да ну, — сказал я. — По-пидорски как-то.
Но как-то, когда Антоша Герыч вырубился, а мы с ней курили на кухне, я затушил сигарету и полез целоваться. Сразу сунул руку ей под индийскую блузочку, пощипал соски — лифак она не носила, я это давно приметил. Инна меня не оттолкнула, но и целоваться не стала, просто вперилась в меня своим почти бесцветным взглядом. У нее были блеклые-блеклые брови, намного светлее тона ее волос, что придавало ей совсем инопланетный вид. Она сказала:
— Вот ты козел.
И я тут же устыдился. Повезло Антоше с девкой.
— Ну, да, — сказал я. — Извини.
— Да ничего, — ответила она. — Бывает. У тебя такие глаза черные, но лицо русское.
— А. Ага.
Мне стало ужасно неловко, я снова подкурил забычкованную сигарету.
— Это плохой знак. Если бы ты был армянином или, там, татарином, это было бы естественно. А для твоих черт лица — странно. Словно не твои глаза.