Но Наташа… Это было явление совершенно другого порядка. Она была совсем другой девушкой (как из произведений русской классической литературы) и я в ее присутствии сам становился лучше, сильнее, благороднее. Я меньше понимал это, больше чувствовал…
Не откладывая в долгий ящик, я решил позвонить Светлане. Для этого мне надо было снова включить свой мобильный телефон, предусмотрительно отключенный дома у Наташи. Не хотелось мне, чтобы Света мне позвонила в самый пиковый момент…
Да, действительно, есть три пропущенных звонка! Надо срочно перезвонить!
И… она позвонила раньше… Выслушав ее первую фразу, я в ответ сказал то, что и собирался. Ощущение после сказанного было отвратительным. Она помолчала и сказала:
— Да я знала, что так и будет. Ты ведь не любил меня…. А я… Сейчас это уже неважно… Прощай!
Еще несколько минут со смешанным чувством стыда и раскаяния я стоял, сжимая в руке телефон. Потом выключил… И сразу стало легче: я — свободен!
И я снова стал думать о Наташе.
Глава 4
Приятное и не очень…
На третий день Наташиной маме стало значительно лучше. Не стало повышенной температуры, слабости, да и гной из миндалин исчез. Я, конечно, ходил туда каждый день, смотрел горло, делал уколы и проводил максимально возможное время в этой семье. Обычно я звонил Наташе и мы встречались у ее подъезда, вместе входили в квартиру, а дальше каждый занимался своим делом — я, так сказать, лечил, мама Наташи — лечилась, а Наташа готовила чай, накрывала на стол. Словом, все было замечательно. И я еще раз сказал спасибо той подготовке, которую получил, работая на «скорой помощи».
Наташа была очень рада быстрому выздоровлению матери, она вообще была очень искренней, прямой и жизнерадостной девушкой. И я уже не раз с удовольствием ловил ее излучающие приязнь и теплоту взгляды.
Да, между нами установились какие-то незримые, волнующие нас обоих связи. Они были невыразимо приятными для меня и, как мне казалось, для Наташи тоже. Я не хотел ничего форсировать в наших только зарождавшихся отношениях, а она…Похоже, она тоже понимала, что даже одно слово, не так и не к месту сказанное, может все разрушить и испортить. Наташа была просто образцом воспитанности, тактичности, обаяния.
Через неделю Наташина мама вышла на работу, а я продолжал навещать это «святое семейство», хотя, уже ни для кого не было секретом, ради кого я туда приходил.
С Наташей мы встречались чуть ли не каждый день, кроме тех, когда я дежурил в больнице. Мы ходили в кино, в кафе, картинную галерею, просто гуляли по улицам нашего города. Я заезжал за ней в институт к концу занятий и мы ехали куда-нибудь, куда нам хотелось в данный момент. Чаще инициатором была Наташа. А я с удовольствием выполнял все ее желания.
Через месяц она спросила меня:
— А почему ты меня не приглашаешь к себе домой? Я хочу посмотреть, где ты живешь…
Я сказал:
— Приглашаю!
И мы поехали ко мне.
Через две недели мы стали жить вместе.
Наташа перевезла необходимые ей вещи и вскоре я уже и не мыслил, что можно жить как-то иначе…
Однажды вечером, я отвез Наташу к ее маме, Екатерине Дмитриевне, а сам заехал в больницу — из отпуска вышел и дежурил в отделении мой лучший друг — Максим Курченко, с которым у нас было почти полное родство душ. Он мне нравился своей открытостью и исключительной добротой, которую он периодически пытался прикрыть совершенно несвойственной ему грубоватостью. Отличался он и тотальным критиканством всея и всех. Я даже иногда шутил: «Твоя фамилии должна быть не Курченко, а Бурченко, потому что ты всегда бурчишь!».
Особенно доставалось нашей больничной администрации и всему руководству медицинской отрасли в стране. Причем, по делу! Но даже ругаться он как — то умудрялся по — доброму! Так что, говорить и просто общаться с ним было приятно, и я не мог не навестить его после трехнедельного отсутствия. От души пообщавшись с Максом (кстати, с ним дежурил еще один наш общий друг — анестезиолог Мишка Симакин, а это еще больше добавило веселья нашему общению, а точнее дружелюбному «врачебному трепу», без которого, впрочем, было бы грустнее жить), я сел в машину и поехал за Наташей. Я уже прилично опаздывал, потому что мои друзья меня задержали (точнее, я сам задержался!) и ехал быстрее обычного. Но дороги не были сильно перегружены в десятом часу вечера (чай, не Москва!) и вскоре я уже въезжал в старую часть города, где жила мама Наташи. Там было заметно хуже с освещением вечерних улиц — фонарей меньше, темных углов больше. Я даже не сразу и увидел их.